8 ноября 2013 Просмотров: 883 Добавил: Венди

Затерянный город Z. Глава 11-15

Глава 11
Лагерь мертвой лошади

— Вот, — сказал я жене, указывая на спутниковую картинку на экране компьютера. — Вот куда я направляюсь.
На картинке видны были трещины в земной коре — там, где могучая река и ее притоки безжалостно прорезали землю. Позже я сумел показать ей координаты точнее — с помощью программы Google Earth, которая была выпущена летом 2005 года и позволяет за считаные секунды получить изображение практически любого места на земном шаре с разрешением до считаных метров. Первым делом я ввел наш бруклинский адрес. Спутниковое изображение Земли на экране стало приближаться, точно на него навели управляемую ракету, и превратилось в лоскутное одеяло домов и улиц, а потом я различил балкон нашей квартиры. Уровень четкости был потрясающий. Затем я набрал последние опубликованные координаты Фосетта и стал смотреть, как по экрану мчатся изображения с Карибского моря и Атлантического океана; мелькнули Венесуэла и Гайана, и вот передо мной что-то зеленое, размытое: джунгли. То, что некогда было белым пятном на карте, теперь можно увидеть в мгновение ока.
Жена спросила, откуда я знаю, куда идти, и я рассказал ей о дневниках Фосетта. Я показал ей на карте то место, где, как все считали, находился Лагерь мертвой лошади, а затем продемонстрировал ей другую точку, более чем в ста милях южнее, — по координатам, которые я вычитал в записной книжке Фосетта. После чего я предъявил ей копию документа с отпечатанной надписью «Конфиденциально»: я обнаружил его в Королевском географическом обществе. В отличие от других документов, написанных Фосеттом от руки, этот был аккуратно напечатан. Дата — 13 апреля 1924 года, заглавие — «К вопросу об экспедиции в бассейн Амазонки».

Отчаянно нуждаясь в финансировании, Фосетт, по-видимому, уступил настояниям общества, призывавшего путешественника проявить большую откровенность относительно своих планов. Он объявил, что в результате почти двадцатилетних исследований пришел к выводу: в южной части бассейна Амазонки, между ее притоками Тапажосом и Шингу, находятся «самые значительные остатки древней цивилизации».
[52]
Фосетт набросал карту этого региона и приложил ее к своему проекту. «Эта область представляет собой самую обширную неизученную территорию в мире, — писал он. — Изыскания португальцев, как и все последующие географические исследования, проводившиеся бразильцами или иностранцами, неизменно ограничивались водными путями». Он же намеревался прорубить путь по суше, между Тапажосом, Шингу и другими притоками, там, куда «никто раньше не проникал». (Признавая, насколько опаснее будет такой маршрут, он требовал дополнительных денег, чтобы «выжившие смогли вернуться в Англию», так как «меня могут убить».)

На одной из страниц своего проекта Фосетт указал ряд координат.
— К чему они относятся? — спросила моя жена.
— Думаю, они указывают направление, в котором он двинулся из Лагеря мертвой лошади.
На другое утро я, запихнув в рюкзак снаряжение и карту, попрощался с женой и маленьким сыном.
— Не глупи там, — напутствовала меня жена.
После чего я доехал до аэропорта и сел на самолет, летящий в Бразилию.

 

Глава 12
В руках богов


Фосетт писал в дневнике, что впереди у него — «чудесная перспектива возвращения на родину». Мощеные ровные улицы, черепичные крыши коттеджей, увитых плющом, поля, где пасутся овцы, церковные колокола, звонящие сквозь дождь, магазинчики, забитые банками с джемом, супами, лимонадом, печеньем, неаполитанским мороженым
[53]
и винами, пешеходы, толпящиеся на улицах, среди автобусов, трамваев и такси. Родной дом — это было все, о чем Фосетт мог думать, плывя на пароходе обратно в Англию в конце 1907 года. И вот он снова в Девоне, вместе с Ниной и Джеком, и Джек просто огромный, бегает и болтает, ему уже почти четыре, и маленький Брайан глядит на человека, стоящего в дверях, точно перед ним какой-то незнакомец — каковым он и был. «Мне хотелось забыть о зверствах, о рабстве, убийствах и ужасных болезнях и снова взглянуть на почтенных старых дам, чьи понятия о пороке ограничиваются неблагоразумными поступками такой-то и такой-то горничной, — пишет Фосетт в „Неоконченном путешествии“. — Мне хотелось слушать ежедневную болтовню деревенского священника, беседовать о погоде с деревенскими жителями и читать за утренним завтраком свежую газету. Короче говоря, я хотел быть таким, как все». Он купался в теплой воде с мылом и аккуратно подстригал бороду. Возился в саду, укладывал детей спать, читал у камина и проводил Рождество вместе с семьей — «словно Южной Америки никогда не существовало на свете».

Но вскоре он обнаружил, что ему не сидится на месте. «Где-то в глубине моего существа все время звучал какой-то тоненький голосок, — признавался Фосетт. — Поначалу едва слышный, он набирал силу, и скоро я не мог больше его игнорировать. Это был зов диких, неведомых мест, и я понял, что отныне он будет всегда жить во мне». И добавлял: «К собственному своему удивлению, непостижимо как, я осознал, что люблю этот ад. Он снова держал меня в своих сатанинских объятиях, и я хотел опять видеть его».
И вот, по прошествии всего нескольких месяцев, Фосетт опять собрал вещи и удрал из той среды, что казалась ему «тюремными воротами, которые медленно, но верно смыкаются за мной». В течение следующих полутора десятков лет он осуществлял одну экспедицию за другой: при этом он исследовал тысячи квадратных миль Амазонии и помог заново начертить карту Южной Америки. В этот период он часто относился к жене и детям так же небрежно, как когда-то его собственные родители относились к нему. Нина сравнивала свое существование с жизнью жены моряка: «очень ненадежное и одинокое», притом «без своих собственных средств, ужасающая бедность, особенно заметная, когда у тебя дети». В 1911 году в письме Королевскому географическому обществу Фосетт сознавался, что не должен был бы «подвергать жену этим непрестанным тревогам, когда отправлялся в свои рискованные странствия». (Как-то он показал ей линии на своей ладони, призвав запомнить их хорошенько — ибо когда-нибудь придется «опознавать мой труп».) Тем не менее он по-прежнему вынуждал ее терпеть свои разрушительные неврозы. В каком-то смысле для семьи было легче, когда он отсутствовал: чем дольше он оставался дома, тем раздраженнее он становился. Позже Брайан признался в дневнике: «Я чувствовал облегчение, когда он не стоял над душой».
Нина, со своей стороны, смирила свои амбиции, уступив амбициям мужа. Ежегодное жалованье приблизительно в шестьсот фунтов, выплачиваемое Фосетту демаркационной комиссией, позволяло ей и детям едва-едва сводить концы с концами, и она вынуждена была переезжать из одного съемного дома в другой, живя в тщательно скрываемой нищете. При этом она старалась, чтобы Фосетту не приходилось беспокоиться слишком уж о многом, выполняла те работы по дому, к которым не была приучена прежде (готовила, мыла, чистила, стирала), и воспитывала детей в условиях, которые Брайан назвал как-то «необузданной демократией». Кроме того, Нина служила главным защитником Фосетта, делая все, что было в ее силах, для укрепления его репутации. Когда она узнала, что один из участников экспедиции Фосетта 1910 года вознамерился опубликовать отчет о ней без согласования с руководителем она быстро предупредила мужа, чтобы тот успел воспрепятствовать публикации. Когда же Фосетт писал ей о своих находках, она старалась тут же сделать их достоянием гласности, переправляя информацию в Королевское географическое общество — главным образом через Келти, много лет служившего секретарем организации: он был одним из самых горячих пропагандистов Фосетта и его открытий. (Келти согласился стать крестным отцом Джоан, дочери Фосетта, появившейся на свет в 1910 году.) В одном из характерных для нее посланий Нина писала о Фосетте и его людях: «Они неоднократно чудесным образом избегали смерти, один раз они попали в кораблекрушение на реке, а два раза на них нападали гигантские змеи». Фосетт посвятил «Неоконченное путешествие» своей любимой «Злючке» — «потому что, — пояснял он, — она, моя спутница жизни, во всем разделяла со мной тяготы моего труда».
Однако иногда Нине хотелось быть не домохозяйкой, а исследовательницей джунглей. «Лично я вполне готова сопровождать ПГФ в каком-нибудь его бразильском путешествии», — однажды заявила она своему другу. Она училась ориентироваться по звездам, подобно географам, и старалась сохранять «безукоризненное здоровье»; в 1910 году, навещая Фосетта в Южной Америке, она написала послание, адресованное КГО (оно не было опубликовано), — о своем путешествии на поезде из аргентинского Буэнос-Айреса в чилийский Вальпараисо; этот отчет, полагала она, может оказаться «интересным для всех, кто любит путешествовать». Один раз она увидела «снежные пики Кордильер, которые румянил розовый свет восхода» — зрелище «столь пленительное и величественное, что оно навсегда запечатлевается в памяти».
Фосетт так никогда и не согласился взять ее с собой в джунгли. Однако Нина признавалась в письме другу, что свято верит в «равенство… между мужчиной и женщиной». Она поощряла Джоан в упражнениях на выносливость и рискованных развлечениях вроде заплывов в бурном море на дистанцию в несколько миль. Она писала Келти о его крестнице: «Может быть, настанет день, когда она стяжает лавры Королевского географического общества как женщина-географ — воплотив в жизнь амбициозную мечту, которую ее мать столь долго и тщетно лелеяла!» (Фосетт также призывал Джоан, как и всех своих детей, заниматься крайне рискованными вещами. «Папочка нас безумно веселил, потому что он не осознавал опасность, — позже вспоминала Джоан. — Хотя ему следовало бы. Он вечно подбивал нас лазать по крышам и забираться на деревья… Однажды я упала и повредила себе шейный позвонок, после чего две недели провалялась в постели в жестоком бреду. После этого случая шея у меня так и осталась слегка искривленной».)
Но больше всего жаждал походить на отца Джек. «Судя по всему, мой маленький Джек пройдет, мужая, ту же стадию, что и я, — однажды гордо заметил Фосетт. — Его уже захватывают наши рассказы про Галла-пита-Галла». Фосетт писал и иллюстрировал для Джека всякие истории, изображая его юным искателем приключений, и, когда Фосетт бывал дома, они все делали вместе — совершали походы, играли в крикет, ходили под парусом. Как вспоминает одна родственница, «он души не чаял» в Джеке.
В 1910 году, когда Джек поступил в школу-интернат вместе с Рэли Раймелом, Фосетт послал ему стихи «из далекого дикого края». Стихотворение называлось «Джек идет в школу», и в нем говорилось, в частности, следующее:


Не забывай нас, маленький храбрец,
В тебя мы верим, мама и отец,
Будь храбр как лев, но знай: есть доброта,
Со злом сражаться будь готов всегда…
Не забывай: ты джентльмен, дружок,
Бесстрашен будь, покинув свой порог.
Жизнь коротка, а мир — он так широк,
Мы лишь морщинка в океане дней,
Так наслаждайся жизнью от души,
Вбирай в нее все, что лежит вокруг,
Но помни: ты же джентльмен, мой друг.
Придет пора — и с гордостью опять
Мы годы детства будем вспоминать.


Тогда же, в отдельном письме, адресованном Нине, Фосетт говорил о характере сына и о его будущности: «Думаю, из него вырастет вожак, может быть — оратор; человек всегда независимый, дружелюбный, гибкий, возможно, он далеко пойдет… клубок нервов — неутомимой нервной энергии — лучший из мальчиков — способный на крайние поступки — чувствительный и гордый — дитя, которого мы так жаждали и которое, думаю, мы породили ради некой пока сокрытой от нас цели».

Между тем слава о подвигах Фосетта-путешественника начинала распространяться все шире. Хотя в его деяниях не хватало каких-то всем понятных достижений в чистом виде, — для этого ему надо было бы, к примеру, дойти до Северного полюса или взобраться на вершину Эвереста, — экспедиции в Амазонию способны были затмить подобные триумфы: ни один человек до сих пор не покорил ее, а Фосетт, буквально по дюйму продвигаясь в глубину джунглей, следя за изгибами рек и горных хребтов, классифицируя редкие виды и изучая туземцев, сделал для исследования этого региона столько, сколько не удавалось больше никому. Позже один журналист заметил: «Вероятно, он был самым выдающимся в мире специалистом по Южной Америке». Уильям С. Барклай, член КГО, отзывался о Фосетте так: «Я много лет считал его одним из лучших специалистов в этой области, какие когда-либо жили на свете».

Он совершал свои подвиги в ту эпоху, когда Британия, после смерти королевы Виктории и с подъемом Германии, начала беспокоиться о судьбе своей империи. Эти сомнения усугублялись тем фактом, что, как заявлял один английский генерал, 60 % юношей в стране по своим физическим кондициям не годны к военной службе; прибавьте к этому лихорадочную тревогу, возбуждаемую многочисленными апокалиптическими романами, в числе которых был «Анархист Хартман, или Кошмар в большом городе», написанный Эдвардом, старшим братом Фосетта. Этот популярнейший в свое время фантастический роман, опубликованный в 1893 году, описывал подпольную ячейку анархистов (страдающих «
недугом
, возросшим из слишком изнеженных форм цивилизации»), которые изобретают летательный аппарат под названием «Аттила» — прообраз будущих аэропланов — и, в сцене, предвосхитившей немецкий блицкриг Второй мировой, бомбят с него Лондон. («Бельведеры зданий Парламента падали, а их стены рушились в разные стороны, когда между ними разрывались бомбы».) общественность была так обеспокоена состоянием викторианского человека, что правительство даже создало специальный следственный орган — Межведомственный комитет по вопросам физической деградации.

Пресса ухватилась за достижения Фосетта, изображая его в образе одного из героев его собственного детства и поднимая его на щит в качестве идеального противовеса общенациональной неврастении и безволию. В одной из газет провозглашалось: «Соблазн непознанных краев не утратил своей власти над людьми бесстрашными и изобретательными — тем характером, который столь замечательно воплощает собой майор Фосетт». Один журнал призывал детей подражать ему: «Вот истинный скаут, примеру которого вы должны следовать! Он отбрасывает всякие мысли о собственной безопасности и комфорте, чтобы выполнять долг, который на него возложен».
В начале 1911 года, на лекции в Королевском географическом обществе, где он представлял свои открытия, десятки ученых и путешественников со всей Европы заполнили зал, желая лицезреть «амазонского Ливингстона». Жестом пригласив его выйти вперед, Леонард, сын Чарльза Дарвина, ставший теперь председателем общества, рассказал, как Фосетт наносил на карту «территории, куда не заходил прежде ни один европеец» и плыл вверх по рекам, по которым «никто прежде не поднимался». Дарвин добавил, что Фосетт показал: остались еще на Земле места, «где исследователь может продвигаться вперед, демонстрируя упорство, энергию, отвагу, умение предвидеть, — все качества истинного первооткрывателя тех времен, которые ныне уходят в прошлое».
Хотя Фосетт частенько заявлял, что «не особенно ищет славы», ему явно льстило такое внимание. (Среди его хобби было вырезание и наклеивание статей о себе в специальный альбом.) Показывая начерченные им карты, а с помощью «волшебного фонаря» — слайды с изображением джунглей, он объявил собравшимся:

Я надеюсь, что широкое распространение известий об этих исследованиях может привлечь других любителей приключений в эту незаслуженно забытую часть света. Но следует помнить о том, как велики трудности, о том, как длинен список случившихся в тех краях трагедий, ибо те немногочисленные уголки, что пока остаются непознанными, дорого продают свои секреты. Совершенно не желая превозносить себя, я должен заверить вас, что требуется огромный энтузиазм для того, чтобы год за годом успешно строить мост через широкую пропасть, отделяющую комфорт цивилизации от весьма ощутимого риска, от тех невзгод, что подстерегают вас на каждом шагу в нехоженых лесах этого континента, который по-прежнему мало изучен.

Присутствующий здесь же представитель Боливии говорил о новых картах Южной Америки: — Должен отметить, что это было совершено благодаря смелости майора Фосетта… Если бы у нас было еще несколько таких, как он, то, я уверен, в мире не осталось бы ни единого неисследованного района.
Росту славы Фосетта способствовало то, что он не только отправлялся туда, куда не осмеливался заглянуть больше никто из путешественников, но и совершал это с какой-то нечеловеческой скоростью. Он проделывал за считаные месяцы то, на что другие затрачивали годы: как однажды походя бросил Фосетт, словно о чем-то само собой разумеющемся, «я работаю быстро, и у меня не бывает выходных». Кажется невероятным, но он редко заболевал, если такое вообще с ним случалось. «Он был лихорадкоустойчив», — писал о нем Томас Чарльз Бриджес, популярный в то время автор книг о приключениях, знавший Фосетта лично. Эта особенность путешественника породила бесконечные и неудержимые рассуждения о его физиологии. Бриджес объяснял его устойчивость к недугам «пульсом реже нормального». Один из историков отмечал, что Фосетт был наделен «практически абсолютным иммунитетом к тропическим заболеваниям. Вероятно, это качество и было в нем наиболее экстраординарным. Существовали другие — пусть и немногочисленные — путешественники, которые могли бы сравняться с ним в целеустремленности, храбрости и силе, но по своей сопротивляемости болезням он был уникален». Даже сам Фосетт начинал считать чудом то, что сам он называл «идеальной конституцией».
Кроме того, он поражался собственной способности избегать хищников. Однажды, после того как он перепрыгнул через ямкоголовую змею, он записал в дневнике: «Что меня поразило больше всего — это предупреждение, отданное моим подсознанием, и мгновенная мышечная реакция… Я увидел змею лишь тогда, когда она промелькнула у меня между ногами, но, если можно так сказать, мое внутреннее „я“ не только вовремя заметило ее, но и точно рассчитало, на какую высоту и расстояние она прыгнет, и в соответствии с этим дало команду моему телу». Его коллега по КГО Уильям Барклай, работавший в Боливии и как никто знавший методы работы Фосетта-исследователя, говорил, что с годами у нашего путешественника выработалось «убеждение, что никакая опасность не может его коснуться» и что, как у героя мифов, «все его поступки и все, что с ним происходит, — все это предопределено свыше». Или, как любил повторять Фосетт, «я — в руках богов».
Однако те самые качества, которые делали Фосетта великим путешественником: демоническая ярость, невероятная целеустремленность и чувство почти божественной неуязвимости и бессмертности, — одновременно пугали окружающих. С ним страшно было находиться рядом. Он ничему и никому не позволял становиться на пути у своей цели — или у своей судьбы. Он «готов был путешествовать с меньшим количеством груза и платить за это куда более высокую цену, нежели большинство людей могли счесть возможным или необходимым», — аттестовал его журнал Королевского географического общества. «Кстати: вы поразитесь, когда узнаете, что майор Фосетт предполагал прорубиться в джунгли на расстояние ста миль… за месяц! Большинство просто в изумлении раскрыли бы рты от одной этой мысли!!!»
К тем, кто мог шагать с ним в ногу, Фосетт относился с невероятным расположением. К тем же, кто этого не мог… что ж, в конце концов Фосетт приходил к выводу, что их болезни и даже их смерть служат лишь подтверждением их тайной трусости. «Такие путешествия нельзя совершать легкомысленно, — писал Фосетт, обращаясь к Келти: —…иначе я бы никогда никуда не добрался. К тем, кто может проделывать [такие путешествия], я не испытываю ничего, кроме благодарности и восхищения; тем же, кто этого не может, я сочувствую мало, ибо они брались за эту работу, будучи в трезвом уме; что же касается ленивых и неумелых, то от них мне в любом случае нет никакой пользы». В своих личных бумагах Фосетт проклинал бывшего помощника: «…безнадежная дрянь! Типичный лентяй!» — нацарапав эти слова под наклеенным в альбом вырезок некрологом бедняги (тот утонул в перуанской реке). Несколько человек в свое время были изгнаны из его экспедиций — или же, оскорбленные и ожесточившиеся, дезертировали. «Почему он не останавливался, чтобы дать нам поесть или поспать? — жаловался бывший член его отряда другому исследователю Южной Америки. — Мы вкалывали по двадцать четыре часа в сутки, точно волы под ударами бича».
«Для членов моих отрядов напряжение всегда было слишком сильным, — признавал Фосетт в письме к Келти, добавляя: — Во мне нет снисхождения к неумению».
Келти мягко урезонивал своего друга: «Я очень рад слышать, что вы по-прежнему в превосходной форме. Должно быть, у вас великолепная конституция, коль скоро вам удается вынести все, что вам приходится выносить, и при этом ваше самочувствие нисколько не ухудшается. Боюсь, из-за этого вы становитесь чересчур нетерпимы по отношению к людям, которые пребывают не в такой прекрасной форме, как вы».
Несомненно, Келти имел в виду главным образом одного человека — исследователя, чье сотрудничество с Фосеттом в 1911 году обернулось катастрофой.

Казалось, это был идеальный тандем: Джеймс Мюррей, великий полярный исследователь, и Фосетт, великий амазонский путешественник. Вместе они могли бы преодолеть сотни миль неизведанных джунглей, окружавших реку Хит, пройдя вдоль северо-западной границы Боливии, там, где страна примыкала к Перу. Они планировали создать карту этого региона и изучить его природу и обитателей. Этот поход одобрило Королевское географическое общество — так почему бы и нет?

Мюррей родился в Глазго в 1865 году.
[54]
Этот сын бакалейщика был склонен к странствиям и обладал блестящим умом; в юности, когда как раз недавно открыли микроорганизмы, Мюррей страстно увлекся их изучением и, вооружившись едва ли не одним только микроскопом да сосудом для сбора образцов, превратился, можно сказать, в эксперта-самоучку, а позже стал признанным во всем мире специалистом в этой области. В 1902 году он участвовал в геодезическом обследовании илистых глубин шотландских озер. Пять лет спустя Эрнест Шеклтон включил Мюррея в состав своей антарктической экспедиции, где тот собрал совершившие переворот в науке данные по морской биологии, физике, оптике и метеорологии. Позже Мюррей стал соавтором книги «Антарктические дни», где, в частности, описывал, как они везли санки по снегу: «Когда ты их тащишь, тебе чересчур жарко, когда отдыхаешь — слишком холодно. А впереди — ледяной барьер, который тянется до самого горизонта». Ненасытно любознательный, тщеславный, непокорный, эксцентричный, безрассудно храбрый самоучка, Мюррей казался двойником Фосетта. Он даже был художником, как и Фосетт. В сентябре 1911 года, когда Мюррей прибыл в Сан-Карлос, форпост на боливийско-перуанской границе, Фосетт заявил в письме, адресованном Королевскому географическому обществу: «Этот человек достоин восхищения, он подходит для нашей цели».

Но если бы кто-нибудь присмотрелся к их характерам пристальнее, он заметил бы тревожные сигналы. Мюррей был всего на два года старше Фосетта, но в свои сорок шесть он выглядел иссохшим и потрепанным; его лицо, с аккуратно подстриженными усами и седеющей шевелюрой, прорезали резкие морщины, а тело имело какие-то нездоровые очертания. Во время экспедиции в Шотландию он пережил физический слом. «У меня тогда был ревматизм, воспалились глаза, бог знает что еще», — вспоминал он. А в экспедиции Шеклтона он был начальником базового лагеря и избежал самых суровых условий.
Более того, от великого полярного исследователя и великого исследователя Амазонии требуются далеко не одни и те же качества. Во многих смыслах эти работы являют полную противоположность друг другу. Полярный исследователь должен уметь выносить едва ли не семидесятиградусный мороз, постоянно сталкиваясь с одними и теми же напастями: обморожениями, трещинами во льду, цингой. Он выглядывает в окно и видит лишь снег и лед, снег и лед — безжалостную белизну. Психологический ужас заключается в том, что этот ландшафт никогда не меняется, и твоя задача — подобно узнику камеры-одиночки, выдержать сенсорную депривацию. Напротив, амазонский путешественник, погруженный в жару, точно в котел, непрерывно испытывает удары по всем своим органам чувств. Вместо льда здесь дождь, и везде, куда бы ни ступил исследователь, его подстерегает новая опасность: то малярийный комар, то копье туземца, то змея, то паук, то пиранья. Сознанию приходится постоянно бороться со страхом: ты словно все время в осаде.
Фосетт давно был убежден, что Амазония — регион более трудный для исследования и более важный в научном отношении (ботаническом, зоологическом, географическом и антропологическом), нежели тот, изучение которого он презрительно именовал изысканиями в «бесплодных голых землях, покрытых вечным льдом». И он с раздражением относился к тому, как сильно полярные исследователи захватили воображение публики и какое гигантское финансирование они получают. В свою очередь, Мюррей был уверен, что его поход с Шеклтоном — путешествие, превозносившееся громче, нежели любое из фосеттовских, — делает его выше того человека, который возглавляет нынешнюю экспедицию.
Пока два путешественника присматривались друг к другу, к ним присоединился Генри Костин, британский капрал, который в 1910 году, устав от армейской жизни, ответил на газетное объявление, которое Фосетт разместил в поисках склонного к приключениям компаньона. Низкорослый и коренастый, с густыми усами а-ля Киплинг и глубоко посаженными глазами, Костин оказался самым выносливым и способным помощником Фосетта. Он был в великолепной физической форме, так как в армии служил инструктором по гимнастике; кроме того, он был стрелком мирового класса. Один из его сыновей позже дал ему следующую краткую характеристику: «Крепыш, не терпящий болтовни».
И наконец, в состав отряда вошел Генри Мэнли, двадцатишестилетний англичанин, указавший в качестве профессии слово «путешественник», однако пока мало где побывавший. С ними отправились также несколько носильщиков-туземцев.
4 октября 1911 года экспедиция приготовилась выступить из Сан-Карлоса и начать пешком продвигаться на север по берегам реки Хит. Один из боливийских офицеров предостерегал Фосетта, не советуя ему идти в этом направлении. «Это невозможно, — говорил он. — Гуарайю [индейцы] — злой народ, и их так много, что они даже осмеливаются появляться здесь и нападать на нас, вооруженных солдат!.. Рискнуть пробраться в самую глубь их страны — чистейшее безумие!»
Но Фосетта это не испугало. Как и Мюррея: в конце концов, разве в джунглях труднее, чем в Антарктике? На первом этапе пути отряд с радостью пользовался вьючными животными, на которых Мюррей вез свои микроскопы и сосуды для образцов. Однажды ночью пораженный Мюррей увидел, как полчища летучих мышей-вампиров пикируют с неба, нападая на вьючных животных. «Несколько миль они прошли с ужасными ранами, истекая кровью», — записал он в дневнике. Передние зубы у летучих мышей были острые как бритва, и они прокалывали ими кожу жертвы так быстро и хирургически точно, что зачастую та даже не просыпалась. Своими желобчатыми языками мыши всасывали кровь, иногда в течение целых сорока минут, выделяя при этом особое вещество, мешавшее крови сворачиваться. Кроме того, мыши могли служить переносчиками одного из видов смертоносных микроорганизмов.
Люди быстро промывали и перевязывали животным раны, чтобы в те не попала инфекция, но это была не единственная их забота: как Костин и Фосетт знали по предыдущему путешествию, эти вампиры питаются и человеческой кровью. «Нас всех искусали летучие мыши-вампиры, — позже вспоминал Костин в письме. — Майора кусали в голову, а меня четыре раза укусили в костяшки пальцев на правой руке, по разу в каждую… Поразительно, сколько крови теряется от таких маленьких ранок».
«Просыпаясь по утрам, мы обнаруживали, что наши гамаки пропитаны кровью, — рассказывал Фосетт, — так как каждая часть тела, соприкасавшаяся с противомоскитной сеткой или высовывавшаяся из-под нее наружу, подвергалась нападению этих мерзких тварей».
В джунглях вьючные животные то и дело спотыкались о скрытые под илом стволы деревьев или норовили провалиться в яму, наполненную грязью, поэтому людям приходилось уговорами, понуканиями и побоями заставлять бедняг двигаться вперед. «Да, нужно иметь железное нутро, чтобы идти сзади и управлять этими животными, — отмечал в своем дневнике один из спутников Фосетта, добавляя: — Меня часто с ног до головы забрызгивало мокрыми сгустками гниющей крови и прочей зловонной мерзостью, которая летела с их израненных голов, кожа которых была постоянно раздражена из-за укусов насекомых. Вчера я вытащил червей палочкой и набил раны теплым свечным салом, смешанным с серой, но я сомневаюсь, что это поможет». Вьючным животным обычно удавалось продержаться в таких условиях не дольше месяца. Еще один исследователь Амазонии писал: «Сами животные представляют собой жалкое зрелище: у них сочится кровь из огромных гниющих ран… пена капает изо рта, на ходу они резко ныряют вперед, изо всех сил пытаясь выстоять в этом подлинном земном аду. И для людей, и для скотины это безотрадное существование, хотя милосердная смерть обычно прерывает жизнь четвероногих». Наконец Фосетт объявил, что они оставят вьючных животных и продолжат путь пешком всего с парой собак, которых он считал лучшими из спутников: умеют охотиться, никогда не жалуются и в самых тяжелых ситуациях верны тебе до конца.

С годами Фосетт установил список самых необходимых вещей, которые его отряд должен нести на спине, так что сейчас каждый рюкзак весил всего фунтов шестьдесят. Когда все грузили на себя снаряжение, Фосетт попросил Мюррея понести еще одну вещь — его лоток для промывки золота. Когда Мюррей потащился сквозь плотную стену джунглей, по бедра в грязи, вес рюкзака его ошеломил. «Я порядком сдал и побрел медленно, то и дело останавливаясь передохнуть»,
[55]
— писал он в дневнике. Фосетт вынужден был послать к Мюррею носильщика, чтобы помочь нести груз. На другой день Мюррей казался еще более измотанным и отстал от прочих членов отряда при подъеме на вершину, усеянную упавшими деревьями. «Я перебирался через них битый час, — кошмарное занятие, когда на тебе висит тяжеленный рюкзак, — и не продвинулся даже на сотню ярдов, — жаловался Мюррей. — Последние признаки тропы исчезли, я не мог двигаться вперед, я не мог взобраться на крутой холм, я не мог вернуться назад».


Обшаривая глазами лес в поисках Фосетта и остальных, Мюррей услышал где-то внизу шум реки и, надеясь выйти на более легкую дорогу, вытащил мачете и попытался достичь потока, врубаясь в цепкие лианы и громадные древесные корни. Он понимал: «Если заблудишься в таком лесу без мачете, это верная смерть». Сапоги натирали ему ноги; он бросал перед собой рюкзак, а потом, приблизившись, поднимал его и бросал снова. Рев реки становился все громче, и он поспешил на звук, однако ринулся к берегу слишком быстро и потерял равновесие; из рюкзака у него вылетели какие-то вещи…
Портрет жены и ее письма.
Глядя, как их поглощает вода, он ощутил «невероятный упадок духа».

Он продирался вперед, отчаянно желая найти остальных, пока ночь не погасит тот слабый свет, который просачивался с неба в глубь леса. Он заметил следы чьих-то ног на илистом берегу. Может быть, это гуарайю, о которых он столько слышал? Название их племени означает «воинственные». Потом он заметил вдалеке палатку и заковылял к ней, — чтобы, добравшись до нее, понять, что это валун. Его сознание играло с ним шутки. Он шагал с рассвета, но продвинулся всего на несколько сот ярдов. Темнело, и в припадке паники он взял винтовку и выстрелил в воздух. Ответа не последовало. Ноги у него саднило, он сел и стащил с себя сапоги и носки; кожа с лодыжек была содрана. У него не было с собой пищи, кроме фунта карамели, которой снабдила экспедицию Нина Фосетт. Коробку предполагалось разделить на всех членов отряда, но Мюррей жадно съел половину ее содержимого, запивая конфеты мутной речной водой. В одиночестве лежа в темноте, он выкурил три турецкие сигареты, пытаясь заглушить голод. Потом сознание покинуло его.
Наутро отряд его обнаружил, и Фосетт сделал ему выговор за то, что он замедлил продвижение группы. Но с каждым днем Мюррей отставал все больше. Он не привык к такому острому голоду — когда тебя постоянно, гнетуще, жестоко грызет изнутри, пожирая и душу, и тело. Позже, когда ему дали немного кукурузной муки, он жадно зачерпнул ее листом дерева и смаковал ее, позволяя ей таять на языке. «Я больше ничего не хочу, пусть только меня обеспечивают такой едой до конца моих дней», — просил он. Записи в его дневнике становятся короче и надрывнее:

Работа очень жаркая, порядком вымотался; предложил передохнуть — Фосетт отказал; отстал, один, смог идти дальше, пробиваюсь, ужасно плотные заросли, не могу сквозь них пройти, пробираюсь обратно к берегу реки, очень трудная дорога… вижу еще одну плайю [речной берег] у ближайшей излучины, пытаюсь добраться до нее вброд, но слишком глубоко, возвращаюсь на илистую плайю, уже ночь; собираю упавшие сучья, ветки, лианы, чтобы развести костер и просушить одежду; еды нет, только какие-то сахариновые пилюли, выкурил три сигареты, высосал несколько холодных фруктов, москитов хватает, не мог спать, кусаются, холод, усталость, попробовал снотворное из опиума, бесполезно; странные звуки на реке и в лесу, [муравьед] спустился попить к реке, на том берегу, очень шумел. Кажется, слышал голоса на том берегу, решил, что это, может быть, гуарайю. Одежда вся в грязном песке, песок набивается в рот, ужасная ночь.

Он пытался вести научную работу, но вскоре забросил ее. Другой биолог, позже путешествовавший с Фосеттом, признавался: «Я думал, что сделаю массу ценных записей по естествознанию, но, как показывает мой опыт, когда занимаешься тяжелым физическим трудом, ум совсем не так активен. Думаешь о той конкретной задаче, которая перед тобой стоит, а иногда, похоже, ум блуждает, не сосредоточиваясь на определенной мысли. Что же касается нехватки различных примет цивилизованной жизни, то у тебя нет времени ее замечать — за исключением нехватки пищи, сна или отдыха. Короче говоря, ты доходишь почти до состояния разумного животного».

Однажды вечером, когда Фосетт, Мюррей и остальные добрались до лагеря, они настолько ослабли, что большинство без сил рухнуло на землю, даже не растянув гамаки. Позже Фосетт, видимо уловив витающее в воздухе отчаяние и припомнив то, чему его учили в школе путешественников, попытался развеселить своих спутников. Он вытащил из рюкзака блок-флейту и исполнил «Калабар»,
[56]
ирландскую народную песню о кораблекрушении, полную черного юмора. Он пел:

 

Вышло сливочное масло, капитана в том вина,
А команда вся в цинге, а селедка солона,
Черный повар стонет: «В трюме мяса ни кусочка нет».
Капитан ему: «Ешь мыло — вот тебе и весь ответ».


Мюррей не слыхал этой песни уже тридцать лет и теперь подпевал вместе с Костином, который извлек собственную блок-флейту. Мэнли лежал и слушал: звук их голосов и инструментов заглушал вопли обезьян и звон москитов. На мгновение показалось, что они если и не счастливы, то, по крайней мере, способны посмеяться над перспективой собственной смерти.

— Вы не имеете права уставать! — резко крикнул Фосетт Мюррею.
Они находились на одном из двух плотов, которые построили, чтобы подняться по реке Хит. Мюррей сказал, что хотел бы подождать лодку, которая идет за ними следом, но Фосетт решил, что он лишь придумывает повод, чтобы отдохнуть. Как и предупреждал Костин, в столь ужасающих условиях часто возникают внутренние разногласия среди участников похода, и это угрожает выживанию отряда едва ли не больше всего остального. В начале 1540-х годов, во время первой экспедиции европейцев вниз по Амазонке, членов отряда, бросивших командира, обвиняли в «величайшем жестокосердии, какое когда-либо выказывал еретик». В 1561 году участники другой экспедиции в Южную Америку зарезали своего предводителя во сне, а вскоре убили и того человека, которого выбрали ему на смену. У Фосетта был свой взгляд на бунты: как его некогда предупредила приятельница, «в каждом отряде есть свой Иуда».
С каждым днем напряжение между Фосеттом и Мюрреем нарастало. В человеке, которого Костин почтительно именовал «шеф», было нечто пугавшее Мюррея. Фосетт рассчитывал, что «каждый будет делать все, что в его силах», и «презирал» любого, кто поддавался страху. (Как-то Фосетт заметил, что страх — «движущая сила всякого зла», некогда «изгнавшая человека из Эдемского сада».) Каждый год, проведенный в джунглях, похоже, закалял его, делая еще сильнее и фанатичнее, подобно солдату, прошедшему слишком много битв. Он редко прорубал одну-единственную тропу в джунглях: нет, он размахивал мачете, нанося удары во все стороны, точно его одолевали пчелы. Он ярко раскрасил лицо соком ягод, как делали индейские воины, и открыто говорил, что собирается стать туземцем. «В этом нет ничего позорного, — пишет он в „Неоконченном путешествии“. — Наоборот, по моему мнению, они выказывают правильный взгляд на подлинные ценности жизни в противовес мнимым». В своих личных бумагах он записал эти мысли под заголовком «Сбежавшие от цивилизации»: «Цивилизация держит нас не так уж крепко, и жизнь, полная совершеннейшей свободы, без сомнения, привлекает нас, едва мы ее вкусим. „Зов природы“ в крови у многих из нас, и путешествия — тот клапан, через который эта тяга вырывается наружу».
Фосетт, который, судя по всему, воспринимал каждое свое странствие как что-то вроде буддийского ритуала очищения, считал, что с Мюрреем экспедиция никуда не доберется. Биолог был мало приспособлен для Амазонии; более того, его непрестанное нытье снижало боевой дух отряда. Поскольку Мюррей некогда работал под началом Шеклтона, он, похоже, возомнил себе, что может оспаривать приказания Фосетта. Однажды Мюррей толкал через реку плот, нагруженный снаряжением, и поскользнулся из-за сильного течения. Несмотря на предписания Фосетта, он ухватился за край плота, рискуя перевернуть его. Фосетт велел ему отпустить плот и выплывать самостоятельно, но тот не стал этого делать, тем самым подтвердив, что он, как выразился Фосетт, — «красноглазый хлюпик».
Вскоре Фосетт стал подозревать ученого в более серьезных прегрешениях, чем трусость: в воровстве. После случая с пропавшей карамелью кто-то стал похищать другие припасы, предназначенные для всего отряда. Мало какие преступления могли быть страшнее этого. «В подобной экспедиции кража еды равносильна убийству и должна караться точно так же», — писал Теодор Рузвельт о своем путешествии в Амазонию 1914 года. Когда Фосетт обвинил Мюррея в этих кражах, биолог разозлился. «Я рассказал им, что именно съел, — с горечью пишет он, добавляя: — Очевидно, достойным выходом для меня считалась бы голодная смерть». Чуть позже Костин поймал Мюррея с кукурузой, которая, судя по всему, была взята из запасов, предназначавшихся для употребления на более позднем этапе похода. «Где вы ее взяли?» — спросил Костин.
Мюррей ответил, что это излишки из его личных припасов.
Фосетт распорядился, чтобы Мюррею, поскольку тот взял горсть кукурузы, не позволяли есть хлеб, который из нее приготовят. Мюррей заметил, что Мэнли ел зерно из собственного личного запаса. Фосетт оставался неколебим. Это дело принципа, заявил он. — А коли так, — произнес Мюррей, — то это принципы глупца.
Общее настроение продолжало стремительно падать. В один из вечеров Мюррей записал: «Сегодня в лагере не поют».
Первым свалился Мэнли. Температура у него подскочила до сорока, и он весь трясся: это была малярия. «С меня хватит, — бормотал он Мюррею. — Я не выдержу». Не в силах стоять, Мэнли лежал на илистом берегу, надеясь, что солнце выпарит из него лихорадку, но пользы это принесло мало.
Затем Костин подхватил эспундию — недуг с еще более устрашающими симптомами. Эту болезнь вызывают паразиты, которых переносят москиты. Она разрушает плоть человека — рот, нос, конечности; больной словно бы постепенно тает. В результате «кожа гниет, как при проказе», — писал Фосетт. В отдельных случаях она приводит к смертельному вторичному заражению. В случае же Костина болезнь приняла настолько скверный оборот, что, как позже сообщила Королевскому географическому обществу Нина Фосетт, он «совершенно спятил».
Между тем Мюррей, казалось, распадался на части, в буквальном смысле. Один палец у него воспалился после того, как он коснулся ядовитого растения. Потом отслоился ноготь, словно кто-то отодрал его клещами. Потом его правая рука обратилась, как он сам это описывал, в «одну сплошную болезненную, глубокую, гноящуюся рану», и он испытывал такие «нестерпимые мучения», что не мог даже растянуть свой гамак. Потом у него начался понос. Потом, проснувшись, он увидел на руке и колене каких-то червяков. Он вгляделся. Это были личинки, росшие внутри него. Вокруг своего локтя он насчитал их пятьдесят. «Когда они шевелятся, я всякий раз чувствую сильную боль», — писал Мюррей.
Полный отвращения, он попытался вытравить их, несмотря на предостережения Фосетта. Он набивал раны всем, чем только возможно: никотином, сулемой, марганцовкой, — и потом старался извлечь червей иглой или выдавливая их. Некоторые личинки погибли от яда и начали гнить внутри него. Другие выросли до целого дюйма и время от времени высовывали свои головки из его тела, точно перископ из подводной лодки. Казалось, его тело захватили сородичи тех мельчайших существ, которых он некогда изучал. Кожа у него распространяла острую вонь. Ступни ног распухли. Может быть, у него еще и слоновая болезнь? «Ноги у меня уже не помещаются в сапоги, — писал он. — А кожа — точно каша».
Только Фосетту, казалось, не досаждали эти напасти. У себя под кожей он обнаружил одну-две личинки одного из видов оводов, откладывающих яйца в москитов, которые, в свою очередь, переносят их в тело человека, — но он не вытравил их, и ранки, которые они проделали своими ходами, остались не затронутыми инфекцией. Несмотря на ослабленное состояние отряда, Фосетт и его люди упорно продвигались вперед. Однажды все услышали ужасный вопль. Как позже вспоминал Костин, это пума набросилась на одну из собак и теперь тащила ее в глубину леса. «У нас не было оружия, кроме наших мачете, и ее бесполезно было преследовать», — писал Костин. Другая собака вскоре утонула.
Мучимый голодом, промокший, страдающий от лихорадки, покрытый волдырями от укусов москитов, отряд стал пожирать себя изнутри, подобно личинкам, ввинчивающимся в тело Мюррея. Однажды Мюррей и Мэнли стали яростно драться, выясняя, кто с какой стороны от костра будет спать. К этому времени Фосетт пришел к выводу, что Мюррей — трус, лентяй, вор и, что хуже всего, — своего рода раковая опухоль, все больше разъедающая экспедицию. Теперь уже не стоял вопрос о том, может ли медлительность Мюррея стать причиной неудачи экспедиции, думал Фосетт, вопрос был в том, помешает ли Мюррей отряду вернуться назад.
Мюррей же считал, что у Фосетта просто маловато сочувствия — «милосердия к слабым и усталым». Фосетт мог бы замедлить продвижение отряда, чтобы «дать хромому возможность спасти жизнь», но отказался это делать. Экспедиция снова шла вперед, и Мюррей начал все неотвязнее думать о Фосеттовом лотке для мытья золота — и в конце концов почувствовал, что больше не в силах его тащить. Он открыл рюкзак и выкинул лоток, а также почти все свои вещи, в том числе гамак и одежду. Фосетт предупредил, что они могут ему понадобиться, но Мюррей настаивал: он пытается спасти свою жизнь, ведь Фосетт, случись что, не станет его дожидаться.
Полегчавший рюкзак немного прибавил Мюррею прыти, однако без гамака он вынужден был спать на земле под проливным дождем, и по нему ползали насекомые. «К этому времени биолог… начал сильно страдать от нарывов на коже и от отсутствия чистого белья; то, что было на нем, уже дурно пахло, — писал Фосетт. — Теперь он начал понимать, как глупо поступил, выкинув из своего тюка все, кроме самого необходимого, и, может быть, поэтому сделался мрачным и каким-то напуганным». Фосетт добавляет: «Каждый день разражались грозы со страшными ливнями, и от этого ему становилось еще хуже. Я не на шутку тревожился за него. Если начнется заражение крови, он погибнет, ибо мы ничем не могли бы помочь ему».
«Перспектива выбраться отсюда все слабее; еда почти вся вышла», — писал Мюррей в дневнике.
Тело Мюррея распухло от гноя, червей и гангрены; над ним кружились мухи, точно он уже был трупом. Они не прошли еще и половины маршрута, когда Фосетт предупредил всех участников экспедиции: если кто-нибудь чересчур ослабеет, чтобы идти дальше, такого ждет одно — его бросят.
Фосетт был готов к подобному экстренному решению, однако никогда по-настоящему не стремился к нему. Он совещался с Костином и Мэнли, а Мюррей мрачно глядел на них. «Сегодня вечером в лагере забавная дискуссия — по вопросу о том, бросать меня или нет, — писал Мюррей. — Путешествуя по необитаемому лесу, без иных средств к существованию, кроме тех, что несешь с собой, следует осознавать, что, если ты заболеешь или не сможешь шагать вровень с другими, тебе придется столкнуться с последствиями. Другие не станут ждать тебя и умирать вместе с тобой». Однако Мюррею казалось, что они уже не так далеко от поселения на фронтире, где его могли бы оставить. «Это спокойное признание того, что они хотят меня бросить… странно слышать такое от англичанина, хотя это меня и не удивило, так как я уже давно изучил его натуру».
В конце концов Фосетт, со своей обычной порывистостью, предпринял шаг, который был для него почти столь же радикальным, как если бы он бросил человека умирать: он сильно отклонился от курса — во всяком случае, на достаточно долгое время, — чтобы попытаться спасти Мюррея. С неохотой и злостью он принялся искать ближайшее поселение. Фосетт приказал Костину оставаться возле Мюррея и обеспечить его эвакуацию. По словам Костина, Мюррей демонстрировал признаки бреда. «Не стану описывать те способы физического принуждения, которые мне пришлось к нему применять, — позже писал Костин. — Достаточно сказать, что я отобрал у него револьвер, чтобы он не застрелил меня… Но это был единственный путь, иначе я вынужден был бы оставить его умирать».
Наконец отряд встретил колониста с фронтира, у которого был при себе мул и который обещал попытаться доставить биолога обратно в цивилизованный мир. Фосетт предложил Мюррею денег, чтобы тот купил себе еды, хотя вражда между ними все еще полыхала. Костин, в свою очередь, сказал Мюррею, что надеется: все грубости, которыми они обменивались в джунглях, будут забыты. Потом он бросил взгляд на зараженное колено Мюррея и заметил: «Знаете, с этим вашим коленом дела хуже, чем вам кажется».
По его поведению Мюррей понял, что Костин и остальные ожидают, что он умрет и они его больше никогда не увидят. Его посадили на мула. Его руки и ноги, как и колено, уже начали сочиться гноем. «Удивительно, сколько его выходит из рук и колена, — писал Мюррей. — Из руки что-то сочится, все предплечье у меня — сплошное красное мясо и очень болит. Из колена течет еще обильнее; потоками льется из полудюжины дырок, пропитывая мне носки». Он с трудом мог держаться на спине мула. «Чувствую себя больным, как никогда, с коленом очень скверно, с пяткой очень скверно, почки расстроены, не знаю, от еды или от яда, и должны часто пропускать через себя жидкость». Он готовился к смерти: «Всю ночь не спал, думал, какой же будет конец, и будет ли справедливо его облегчить, лекарством или еще чем-то»: явный намек на возможное самоубийство. Он продолжал: «Не могу сказать, что боюсь конца как такового, но не знаю — может быть, это окажется очень трудно».
Между тем Фосетт, Мэнли и Костин шли вперед, пытаясь завершить последний этап экспедиции. Когда они месяц спустя вышли из джунглей к перуанской Кохате, о Мюррее не было никаких вестей. Он пропал. Позже Фосетт отправил из Ла-Паса письмо, адресованное Королевскому географическому обществу:
«Жаль, но Мюррей исчез… Правительство Перу распространяет объявления о пропавшем, но, боюсь, с ним, скорее всего, произошел несчастный случай на опасных кордильерских тропах или же он умер в пути от гангрены. Британский дипломатический представитель следит за его делом, и его родным ничего не сообщат, пока не поступят какие-то определенные известия или пока останется хоть какая-то надежда, что он выжил».
Заметив, что Мэнли также едва не умер, Фосетт заключает: «Сам я хорошо себя чувствую и в хорошей форме, но мне нужен отдых».
Позже Мюррей чудесным образом появился из глубины леса. Как выяснилось, более чем через неделю он на муле добрался вместе с поселенцем до Тамбопаты — форпоста на боливийско-перуанской границе, состоявшего из единственного дома. Там его несколько недель выхаживали человек по имени Сардон и его семья. Они медленно выдавливали «изрядное количество червей, жирных ребят», выпускали гной из ран, кормили его. Когда он достаточно окреп, они посадили его на мула и отправили в Ла-Пас. По пути он «читал объявления о сеньоре Мюррее, который, по всей вероятности, погиб в этом районе». Он добрался до Ла-Паса в начале 1912 года. Его прибытие ошеломило местные власти, обнаружившие, что он не только жив, но еще и полон ярости.
Мюррей обвинил Фосетта во всех грехах, кроме разве что покушения на убийство, и гневно заявлял, что Фосетт клеветнически обвинял его в трусости. Келти сообщал Фосетту: «Насколько я понимаю, существует вероятность, что дело попадет в руки какого-нибудь известного адвоката. За спиной Джеймса Мюррея стоят богатые и влиятельные друзья». Фосетт был тверд: «Все, что гуманный человек мог для него сделать, было сделано… Откровенно говоря, его болезнь была вызвана его же антисанитарными привычками, ненасытным поглощением пищи и чрезмерным пристрастием к крепким спиртным напиткам, а все это равносильно самоубийству во время пребывания в подобных местах». Фосетт добавлял: «Я ему не особенно сочувствую. Он в точности знал, с чем ему придется столкнуться, он понимал, что в подобных первопроходческих экспедициях нельзя позволять, чтобы болезни и несчастные случаи ставили под угрозу безопасность отряда. Каждый, кто идет со мной, первым делом уясняет себе это. Лишь из-за того, что и он, и м-р Мэнли заболели, я вынужден был отказаться от продолжения запланированного путешествия. Он всеми силами, без особой жалости к остальным, стремился… к пище и спасению собственной жизни, причем к перспективе ее спасения сам он склонен был относиться пессимистически». Костин, как и Мэнли, готов был свидетельствовать в пользу Фосетта.
Королевское географическое общество, рассмотрев первые поступившие доказательства, сочло, что Фосетт «не оставил Мюррея, однако не сделал для него все, что было возможно при данных обстоятельствах». Тем не менее общество просило Фосетта потихоньку спустить дело на тормозах, пока оно не переросло в общенациональный скандал. «Я уверен, что вы не желаете Мюррею никакого вреда. Думаю, теперь, когда вы оба находитесь в умеренном климате, вы могли бы предпринять определенные шаги для того, чтобы прийти к взаимопониманию», — писал ему Келти.
Неясно, принес ли Фосетт извинения Мюррею или же тот извинился перед ним: подробности этого жаркого противостояния так и не стали достоянием общественности; в частности, осталось неизвестным, насколько близко Фосетт подошел к тому, чтобы бросить своего соотечественника в джунглях. Между тем на грани смерти оказался теперь Костин. Его эспундия все больше усиливалась, к тому же положение осложнялось тем, что у него имелись и другие инфекции. «Пока его не сумели вылечить, — сообщал Фосетт Келти. — Но сейчас он проходит новый и весьма болезненный курс лечения в Школе тропической медицины [в Лондоне]. От всей души надеюсь, что он выздоровеет». Посетив Костина, чиновник из КГО сообщил Фосетту в письме: «Какое страшное зрелище являет собой этот бедняга». Постепенно к Костину вернулось здоровье, и когда Фосетт объявил, что намерен вернуться в Амазонию, тот решил сопровождать его. Костин выразился так: «Конечно, это ад, но его все-таки можно полюбить». Мэнли, несмотря на свою недавнюю схватку со смертью, также просился пойти с Фосеттом. «Он и Костин были единственными помощниками, на которых я мог полностью положиться и которые отлично приспособились к сложным условиям нашего путешествия. Лучших я и желать не мог», — замечал Фосетт.
А Мюррей устал от тропиков. Его тянуло к знакомой белизне снега и льда, и в июне 1913 года он присоединился к канадской научной экспедиции, отправлявшейся в Арктику. Шесть недель спустя корабль «Карлук», на котором он находился, затерло во льдах, и с него в конце концов пришлось уйти. На сей раз Мюррей возглавил бунт против капитана и с отколовшейся фракцией сбежал на санях по безжизненным снегам. Капитан сумел спасти оставшихся с ним. Следы же Мюррея и его отряда навсегда затерялись.

 

Глава 13
Выкуп

Высадившись в бразильском Сан-Паулу, я отправился повидаться с человеком, который, как я был уверен, сумеет помочь в подготовке моей экспедиции, — с Джеймсом Линчем. Это был бразильский путешественник, который в 1996 году возглавлял последнюю крупную экспедицию из тех, что разыскивали следы исчезнувшего отряда Фосетта, и которого тогда вместе с его шестнадцатилетним сыном и десятью другими исследователями похитили индейцы. Я слышал, что после того, как Линчу удалось выскользнуть из плена и вернуться в Сан-Паулу, он оставил свою работу в «Чейз-банке» и основал финансовую консалтинговую фирму. (В ее названии остроумно было использовано слово «Феникс».) Когда я позвонил ему, он согласился встретиться в своем офисе, располагавшемся в одном из небоскребов делового центра города. При встрече он показался мне старше и мягче, нежели рисовало мне воображение. На нем был элегантный костюм, светлые волосы аккуратно причесаны. Он провел меня в свой кабинет на девятом этаже и поглядел в окно. «Нью-Йорк кажется чуть ли не маленьким городком по сравнению с Сан-Паулу, верно?» — произнес он, заметив, что численность населения этого бразильского мегаполиса вместе с пригородами составляет восемнадцать миллионов человек. Он восхищенно покачал головой и уселся за свой стол.
— Итак, чем могу служить?
Я поведал ему о своих планах проследить маршрут Фосетта.
— Значит, вы подцепили Фосеттову лихорадку, а? — проговорил он.
К тому времени я болел ею сильнее, чем готов был признаться, и потому я просто ответил:
— Мне кажется, это любопытная история.
— О да. Еще бы.
Когда я спросил, как он выбрался из плена, его поза стала чуть более напряженной. По словам Линча, после того, как его вместе с отрядом перевезли вверх по реке, индейцы заставили их вылезти из лодок и повели вверх по большому глинистому холму. На его вершине индейцы поставили часовых и разбили импровизированный лагерь. Линч рассказал, что пытался замечать все и вся — в попытке высмотреть у них слабое место, — но вскоре их окутала тьма, и теперь он мог судить о похитителях лишь по голосам. Из леса доносились странные звуки.
— Вы когда-нибудь слышали шум джунглей? — спросил Линч.
Я покачал головой.
— Он совсем не такой, как себе представляешь. Он не такой уж громкий, ничего подобного. Но джунгли все время разговаривают.
Он вспомнил, как советовал своему сыну Джеймсу постараться заснуть и как сам в конце концов свалился от усталости. Он не знал, сколько продремал, но, когда он открыл глаза, в первых лучах солнца среди леса ярко блестело острие копья.
Повернувшись, он увидел еще одну сияющую точку. Потом еще. Индейцы всё шли и шли из леса, и все они были вооружены. Их было больше сотни. Линч-младший, проснувшийся от шума, прошептал: «Они повсюду».
— Я сказал ему, что все будет в порядке, хотя и понимал, что не будет, — продолжал вспоминать Линч.
Туземцы образовали круг, в центре которого оказались Линч с сыном, а пять индейцев постарше, видимо вожди, уселись на деревянные пни перед собравшейся группой.
— Вот когда я понял, что сейчас решится наша судьба, — заметил Линч.
Молодой индеец, который накануне возглавлял нападение, выступил вперед и стал сердито высказывать свое мнение перед этим советом (Линч решил, что это собрание — именно совет); время от времени, после того или иного его утверждения, несколько индейцев стучали своими деревянными дубинками в знак согласия.
Другие выступали, обращаясь к вождям, и один индеец, говоривший на ломаном португальском, постепенно перевел Линчу и его спутникам, что их обвиняют в незаконном проникновении на чужие земли. Переговоры тянулись два дня.
— Они спорили час за часом, этому не было конца, мы не знали, что происходит, — вспоминал Линч, — а наш толмач укладывал длинный период в одну фразу. Вот так: бум! — «Они привяжут вас над рекой, и пусть вас съедят пираньи». Или — бум! — «Они вымажут вас медом, и пусть пчелы зажалят вас до смерти».
Тут дверь кабинета открылась, и вошел молодой человек. У него было круглое, приятное лицо.
— Это мой сын Джеймс, — представил Линч. Сейчас ему было двадцать пять, и он был помолвлен. Когда Линч-младший узнал, что мы обсуждаем их экспедицию, отправлявшуюся на поиски Фосетта, он заметил:
— Знаете, у меня было много романтических фантазий о джунглях, но эта история выбила их у меня из головы.
Линч рассказал, что затем племя нацелилось на его сына, трогая и задирая его, и что банкир подумывал уже шепнуть ему, чтобы тот дал деру в лес, хотя смерть там казалась не менее вероятной. Потом Линч обратил внимание, что четверо вождей, казалось, уговаривают пятого, который вроде бы противится их жестоким увещеваниям. Когда несколько индейцев показали, что они намерены связать его сына и убить, Линч, волнуясь, поднялся и подошел к пятому вождю. Через индейца-толмача Линч передал ему, что просит прощения, если его люди чем-то обидели его народ. Предположив, что от этого вождя многое зависит, банкир стал вести переговоры непосредственно с ним, и в итоге они пришли к соглашению: Линч отдаст индейцам все лодки и снаряжение отряда, а взамен участников экспедиции освободят. Пожилой вождь повернулся и несколько минут говорил, обращаясь к совету, но чем дальше он говорил, тем более сердитыми становились индейцы. Потом все притихли, и главный вождь что-то произнес ровным голосом, обращаясь к Линчу. Тот ждал перевода: похоже толмач с трудом подыскивал нужные слова. Наконец он проговорил: «Мы принимаем твои дары».
Пока совет не передумал, Линч взял свой передатчик, который перед этим отобрали у него туземцы, и отправил сигнал SOS, указав свои координаты, после чего для их спасения был отправлен специальный самолет. Выкуп обошелся им едва ли не в тридцать тысяч долларов.
Линч добавил, что он был последним членом отряда, которого освободили; лишь оказавшись в безопасности, на борту взлетевшего самолета, он снова вспомнил о полковнике Фосетте. Он задумался: может быть, Фосетта с сыном тоже взяли в заложники? Может быть, они пытались предложить выкуп, но им это не удалось? Линч рассказал, как смотрел в окно самолета на холм, где его вместе с отрядом три дня держали в плену. Индейцы собирали оставленные им вещи, и Линч видел, как туземцы постепенно сливаются с лесом.
— Не думаю, что кому-нибудь удастся разгадать тайну исчезновения Фосетта, — проговорил Линч. — Это невозможно.
На экране компьютера, стоявшего на столе у Линча, я заметил спутниковое изображение — зазубренные горы. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что эта картинка имеет непосредственное отношение к экспедиции, которую планирует Линч.
— Отбываю через два дня. Мы собираемся на вершины Анд.
— Только не я, — вставил Джеймс-младший. — Мне надо готовиться к свадьбе.
Он попрощался со мной и вышел, а Линч заговорил о своем предстоящем путешествии. — Мы разыскиваем самолет, который разбился в Андах в 1937 году, — сообщил он. — Никто так и не сумел найти эту штуку. — Он рассказывал об этом очень воодушевленно, однако вдруг прервал разъяснения и произнес: — Не говорите моему сыну, но я был бы не прочь увязаться за вами. Если найдете что-нибудь о Z, вы просто обязаны мне сообщить. Я вас прошу!
Я обещал. Перед тем как я ушел, Линч дал мне кое-какие советы.
— Во-первых, вам нужен первоклассный проводник, такой, который имеет связи со всеми племенами в этом районе, — заявил он. — Во-вторых, вам надо проникнуть на эту территорию как можно незаметнее. Фосетт был прав: слишком большой отряд только привлекает к себе ненужное внимание. — Еще он просил меня быть осторожнее. — И помните, — сказал он, — нам с сыном просто повезло. Вообще-то большинство экспедиций, которые отправлялись искать Фосетта, так никогда и не вернулись.

 

Глава 14
Дело о Z

Это не было откровением, эдакой вспышкой молнии. Нет, теория складывалась постепенно, подбирая недостающие ключики там и тут, то замедляясь, то ускоряясь, совершая неожиданные повороты: след собранных доказательств тянется издалека, еще с тех времен, когда он служил на Цейлоне. В форте Фредерик Фосетт впервые осознал, что даже великое царство может оставаться спрятанным от окружающего мира среди джунглей и что, уступая неумолимому натиску времени, его дворцы и улицы могут исчезнуть под лианами и древесными корнями. Однако идея о Z, о забытой цивилизации, затерянной где-то в Амазонии, по-настоящему начала овладевать Фосеттом, когда он впервые встретился с враждебно настроенными индейцами, — теми самыми, которых ему советовали избегать любой ценой.
В 1910 году он вместе с Костином и другими спутниками плыл на нескольких каноэ, исследуя неизученную часть боливийской реки Хит. Вдруг на них дождем посыпались семифутовые отравленные стрелы, впиваясь в борт его каноэ. Один испанский монах некогда описывал, что произошло с его спутником, пораженным таким оружием: «Как только стрела пронзила его, он испытал великую боль… ступня ноги, в которую он был ранен, сделалась весьма черна, и яд постепенно поднялся по его ноге, подобно живой твари, и помешать продвижению его оказалось невозможным, хотя и испробовали все средства, дабы прижечь ее огнем… и когда яд добрался до сердца его, он умер, пребывая в великих страданиях до третьего дня, когда он отдал душу Богу, ее сотворившему».
Один из членов отряда Фосетта прыгнул в воду, крича: «Назад! Назад!» Однако Фосетт настоял на том, чтобы перегнать лодки к противоположному берегу, хотя дождь стрел продолжал поливать их с неба. «Одна пролетела в каком-то футе от моей головы, и я даже видел лицо дикаря, который ее выпустил», — позже вспоминал Костин. Между тем Фосетт приказал своим людям бросить винтовки, однако бомбардировка стрелами не прекращалась. Тогда Фосетт велел одному из участников экспедиции в знак мирных намерений достать аккордеон и начать на нем играть. Остальные члены отряда, которым велено было спокойно и без возражений смотреть в лицо смерти, пели вместе с Костином, который сначала дрожащим голосом, а потом все более энергично выводил слова марша «Солдат королевы»:


Так в бой во славу Англии, ребята,
Пусть на весь мир гремит она.

 

А потом Фосетт проделал нечто настолько поразившее Костина, что он и в старости сохранил об этом яркие воспоминания: майор развязал шейный платок и, размахивая им над головой, пошел вброд, прямо на ураган стрел. Много лет Фосетт собирал обрывки фраз из индейских диалектов,
[57]
записывая слова в свои путевые дневники и изучая их по ночам, и теперь он припоминал то немногое из их словаря, что он знал, и повторял: «друг, друг, друг», не будучи уверен даже, что слово, которое он выкрикивает, переводится именно так, и река доходила ему уже до подмышек. И тут поток стрел иссяк. Какое-то время никто не шевелился; Фосетт стоял в реке, подняв руки над головой, точно кающийся грешник, принимающий крещение. По словам Костина, один из индейцев вышел из-за дерева и спустился к реке. Он подгреб к Фосетту на плоту и взял платок из его руки. «Наш майор знаками показал ему, чтобы тот перевез его на тот берег», — позже вспоминал Костин в письме к дочери. Индейцы «шестами подталкивали его сбоку, пока коленопреклоненный Фосетт стоял на этом хлипком сооружении».

«Карабкаясь на противоположный берег, — писал Фосетт, — я испытывал неприятное чувство, ожидая, что мне пустят стрелу в лицо или в живот».
Индейцы увели его. «[Фосетт] исчез в лесу, и мы терялись в догадках!» — писал Костин. В отряде опасались, что их предводитель убит, однако позже, почти через час, он вышел из джунглей вместе с индейцем, весело нахлобучившим его ковбойскую шляпу.
Таким способом Фосетт сумел подружиться с группой гуарайю. «[Они] помогли нам разбить лагерь, остались в нем на всю ночь и давали нам юкку, бананы, рыбу, ожерелья, попугаев, — собственно, все, что у них было», — писал Фосетт в одном из своих донесений.
У Фосетта не было с собой краниометра, и он полагался только на свои глаза, когда записывал наблюдения касательно индейцев. Он привык встречать племена, завоеванные белыми людьми и приобщенные к цивилизации силой: те туземцы были ослаблены из-за болезней и жестокого обращения. Напротив, эти полторы сотни лесных индейцев казались крепкими и бодрыми. «Мужчины отлично сложены, кожа у них коричнево-оранжевого цвета, волосы черные, лица приятные, они хорошо одеты — в крашеные хлопковые рубахи, множество которых изготовляется в их же хижинах», — отмечал Фосетт. Он был поражен тем, что, в отличие от цивилизованных путешественников, они в изобилии добывали себе здесь пропитание. Один из гуарайю камнем раскрошил некое растение, и его сок заструился в реку, образовав молочно-белое облако. «Через несколько минут к поверхности подплыли рыбы, они плавали кругами, рты у них были открыты, и потом они опрокинулись на спину — видимо, сдохли, — удивлялся Костин. — Скоро уже десяток рыб плавал брюхом кверху». Они были отравлены. Мальчик-гуарайю зашел в воду и выбрал для еды самых жирных. Принятая ими доза яда лишь оглушила их и не представляла опасности для человека, когда эту рыбу приготовили; примечательно и то, что рыбы, которых мальчик оставил в воде, вскоре очнулись и уплыли целыми и невредимыми. Тот же яд часто применялся при зубной боли. Эти индейцы, как обнаружил Фосетт, были большими знатоками фармакологии, они отлично умели управляться с окружающей средой, чтобы обеспечить свои потребности; он пришел к выводу, что гуарайю — «самый умный народ на свете».
После экспедиции 1910 года Фосетт, убежденный, что индейцы гуарайю таят в себе множество секретов, которые упустили из виду историки и этнографы, начал искать и другие племена, сколь бы устрашающей ни была их репутация. «Здесь есть проблемы, которые необходимо решить… вопиющие вопросы, за которые кто-то должен взяться, — пишет он, адресуясь к КГО. — Но решающую роль здесь играет опыт. Безрассудством было бы отправляться в неисследованные края, не обладая опытом, в наше время это самоубийственно». В 1911 году он выходит из состава демаркационной комиссии, чтобы заняться исследованиями в новой, бурно развивающейся области — антропологии. Однажды, невдалеке от реки Хит, Фосетт сидел вместе с Костином и другими членами своего отряда: они ели, когда их окружила группа индейцев и направила на них луки, натянув тетиву. «Без всяких колебаний, — пишет Костин, — Фосетт отбросил пояс с мачете, чтобы показать, что он безоружен, и двинулся к ним, подняв руки над головой. После недолгой паузы сомнения один из los barbaros [дикарей] опустил свой лук и пошел ему навстречу. Мы подружились с эчока!»
Со временем подобная тактика стала своего рода фирменным подходом Фосетта. «Когда бы он ни встречал дикарей, — вспоминал Костин, — он медленно брел к ним… подняв руки и раскинув их в воздухе». И его обычай путешествовать небольшими группами, без охраны вооруженных солдат, и его способы налаживания отношений с племенами, иные из которых никогда прежде не видели белого человека, поражали многих: они казались и героическими, и самоубийственными. «Я знаю по рассказам очевидцев, как он пересекал реку на глазах у целого племени враждебных дикарей, и одна лишь его храбрость побудила их прекратить стрелять и провести путешественников в свою деревню, — сообщал боливийский чиновник Королевскому географическому обществу о встрече Фосетта с гуарайю. — Должен заметить, что они и в самом деле весьма враждебны, потому что я и сам побывал среди них, а в 1893 году генерал Пандо потерял не только некоторых своих людей, но и своего племянника и инженера м-ра Мюллера, которые, устав от путешествия, решили пробраться через джунгли, пройдя от одной из рек до реки Модейди, и с тех пор мы ничего о них не слышали».
Умение Фосетта добиваться успеха там, где многие терпели поражение, породило легенду о его неуязвимости, — легенду, в которую, по мере ее распространения, он и сам начинал верить. Как иначе объяснить, удивлялся путешественник, тот эпизод, когда он «намеренно встал перед дикарями, с которыми жизненно необходимо было подружиться, и стрелы несколько минут летели тебе в голову, между ног, даже между руками и телом, — и все же тебя не тронули»? Нина тоже считала его неуязвимым. Однажды, после того как ее муж приблизился к враждебному индейскому племени, применяя свою обычную тактику, она сообщила КГО: «Его встреча с дикарями и то, как он с ними обращался, — одна из самых ярких сцен проявления отваги, о каких я только слышала в жизни. Я гордилась тем, как он себя вел. Сама я не испытываю страха за его безопасность, потому что уверена: в подобных случаях он всегда будет поступать так, как нужно».
Костин писал, что в пяти экспедициях, в которых они побывали вместе, Фосетт обязательно налаживал дружеские отношения со встречавшимися им племенами. Впрочем, было одно исключение. В 1914 году Фосетт отыскал в Боливии группу марикокси: другие местные индейцы предупреждали его, чтобы он держался с ними осторожнее. После его обычной церемонии предложения даров индейцы повели себя жестоко. Когда они уже готовы были на убийство, люди Фосетта стали умолять его разрешить им применить ружья. «Мы стрелять!» — кричал Костин.
Фосетт колебался. «Он не хотел этого делать, ведь раньше мы никогда не стреляли», — вспоминал Костин. Но в конце концов Фосетт уступил. Позже Фосетт говорил, что приказал своим людям стрелять только в землю или в воздух. Однако, по словам Костина, «мы видели, что по крайней мере один [индеец] был ранен в живот».
Если рассказ Костина верен, а у нас нет особых оснований подвергать его сомнению, тогда, выходит, один раз Фосетт все же нарушил собственное распоряжение. По-видимому, ему было настолько стыдно, что он подправил свои официальные доклады, предназначавшиеся для КГО, и до конца жизни скрывал правду.


Однажды, находясь в гостях у племени эчока в боливийской части Амазонии, Фосетт столкнулся с еще одним доказательством, которое, казалось, шло вразрез с общепринятым мнением о джунглях как о смертельной ловушке, где мелкие группки охотников и собирателей влачат безотрадное существование, то и дело бросая и убивая своих сородичей, лишь бы выжить. В свое время Фосетт сам способствовал укреплению этого образа, рассказывая о встречах с туземцами, происходивших во время его собственных нелегких путешествий, но теперь он с изумлением обнаружил, что, как и гуарайю, эчока добывают огромное количество пищи. Они часто использовали для выращивания зерновых амазонские влажные равнины, более плодородные, чем привычная европейцам terra firma,
[58]
и придумывали изощреннейшие способы охоты и рыболовства. «Вопрос пропитания никогда не тревожил их, — отмечал Фосетт. — Проголодавшись, кто-нибудь из них отправлялся в лес и подманивал к себе дичь. Однажды я присоединился к эчока, чтобы посмотреть, как он это делает. Я не заметил никаких признаков дичи в кустарнике, но индеец знал, как поступать. Он вдруг издал несколько пронзительных криков и сделал мне знак не шевелиться. Спустя несколько минут через кусты в ярде от нас прошел небольшой олень, и индеец пустил в него стрелу. Я видел потом, как эчока подзывали к себе обезьян и птиц с деревьев с помощью таких же своеобразных криков». Костин, меткий стрелок, получавший призы на соревнованиях, также поражался, видя, как индейцы добиваются успеха там, где он, со своей винтовкой, снова и снова терпит неудачу.

Фосетта интриговало не только умение индейцев в изобилии обеспечивать себя продовольствием, что является признаком высокоразвитой цивилизации с высоким уровнем плотности населения. Хотя у эчока, казалось, не существовало никакой защиты против завезенных к ним европейских болезней вроде кори, — Фосетт считал, что это одна из причин того, почему их численность по-прежнему остается небольшой, — они широко применяли целебные травы и приемы нетрадиционной медицины для защиты от угроз, ежеминутно подстерегающих человека в джунглях. Они даже искусно умели извлекать червей, которые так мучили в свое время Мюррея. «Они [эчока] производят языком какой-то удивительный, свистящий звук, и личинка сейчас же высовывает свою головку из сделанного ею гнезда, — писал Фосетт. — Болячку быстро сдавливают, и непрошеный пришелец выскакивает». Он добавляет: «Своим червякам я причмокивал, свистел, издавал возмущенные звуки и даже играл на флейте: это не оказывало на них решительно никакого действия». Один западный врач, путешествовавший с Фосеттом, считал эти методы колдовством, однако Фосетт называл их чудом — наряду с умением выбирать разнообразные целебные растения. «В связи с распространенностью болезней и инфекций… нет ничего удивительного в том, что среди жителей этого района так популярны лекарственные растения, — замечал Фосетт. — Против каждого недомогания есть соответствующее естественное средство». И добавлял: «Конечно же профессиональные врачи не станут предлагать пациентам применять их. Однако индейские средства часто просто замечательны, это говорю я — человек, который вполне успешно испытал несколько таких снадобий на себе». Применяя целебные растения и туземные способы ведения охоты, Фосетт сумел лучше пользоваться тем, что дает здешняя природа. «В 99 случаях из 100 совершенно незачем голодать», — делал он вывод.

Но даже если Амазония могла бы, как он предполагал, прокормить крупную цивилизацию, создали ли индейцы таковую? Археологических доказательств этого по-прежнему не было. Не нашлось даже свидетельств наличия в Амазонии каких-либо густонаселенных областей. Кроме того, мысль о существовании в этом регионе высокоразвитой цивилизации противоречила двум основным этнографическим принципам, столетиями доминировавшим в научном мире: они берут начало еще с первой встречи европейцев с коренным населением Америки, более четырехсот лет назад. Хотя иные из первых конкистадоров испытывали благоговейный ужас перед цивилизациями,
[59]
которые создали местные жители, многие теологи выражали сомнение, что эти темнокожие, скудно одетые существа действительно являются людьми: как могли потомки Адама и Евы забрести столь далеко и почему библейские пророки ничего о них не ведали? В середине XVI века Хуан Хинес де Сепульведа, один из капелланов императора Священной Римской империи, заявлял, что индейцы — «полулюди», для которых рабство — естественное состояние. «Испанцы обладают полным правом властвовать над этими варварами Нового Света, — провозглашал Сепульведа, добавляя: — Ибо между теми и другими существует столь же огромная разница… как между обезьяной и человеком».

В то время самым непримиримым противником этой теории, напрямую ведущей к геноциду, был Бартоломе де Лас Касас, доминиканский монах, много путешествовавший по обеим Америкам. В ходе знаменитого диспута с Сепульведой, а также в ряде своих трактатов Лас Касас пытался раз и навсегда доказать, что индейцы — такие же человеческие существа («Разве не люди они? Разве нет у них души разумной?»), и осудить тех, кто «прикидывается христианами» и «стер их с лица земли». Однако при этом он внес вклад в создание представления об индейцах, ставшего еще одним краеугольным камнем европейской этнографии: понятия «доброго дикаря». По мнению Лас Касаса, индейцы — «самый простодушный народ на свете», у них «нет ни злых умыслов, ни коварства», они «никогда не бывают вздорны, воинственны или неистовы», в них «нет ни тщеславия, ни жадности, и их совершенно не занимает власть мирская».
Хотя во времена Фосетта обе эти концепции по-прежнему преобладали как в научной, так и в популярной литературе, теперь они проходили сквозь фильтр новой, радикальной теории — эволюционной. Теория Дарвина, сформулированная в его «Происхождении видов» в 1859 году, предполагала, что у людей и обезьян имеется общий предок, и на основании недавних палеонтологических находок делала вывод, что человечество живет на Земле значительно дольше, чем утверждается в Библии. Это помогло навсегда отделить антропологию от теологии. Теперь викторианцы стремились понять разнообразие человечества не в теологических, а в биологических терминах. В руководстве «Заметки и задачи по антропологии», которое рекомендовалось для изучения в школе путешественников, где обучался Фосетт, имелись главы под названием «Анатомия и физиология», «Волосы», «Цвет», «Запах», «Движения», «Физиогномистика», «Патология», «Аномалии», «Размножение», «Физические способности», «Органы чувств» и «Наследственность». Среди вопросов, на которые предлагалось ответить Фосетту и другим путешественникам, были и такие:


Имеет ли какие-то существенные особенности запах, издаваемый членами племени или иными описываемыми людьми? Какова их излюбленная поза во время сна? Хорошо ли их тело поддерживает равновесие при ходьбе? Выпрямлено ли тело, прямы ли ноги? Или же они стоят и ходят со слегка согнутыми в коленях ногами? Покачивают ли они руками при ходьбе? Хорошо ли они умеют лазать по деревьям? Выражают ли они удивление, широко открыв глаза и рот, подняв брови? Краснеют ли они, испытывая стыд?
[60]


В сущности, викторианцы желали знать, почему одни обезьяны эволюционировали в английских джентльменов, а другие — нет.

В то время как Сепульведа доказывал, что индейцы — низшая раса, прибегая к религиозным доводам, многие викторианцы теперь утверждали
[61]
то же самое, основываясь на доводах биологических и заявляя, что эти существа, вероятно, представляют собой «недостающее звено» в эволюционной цепочке между человекообразными обезьянами и людьми. В 1863 году было создано Лондонское антропологическое общество, которое должно было рассматривать подобные теории. Ричард Бертон, один из его основателей, выдвигал постулат, согласно которому индейцы, как и негры, с их «гориллообразностью», принадлежат к особому «подвиду». (Сам Дарвин, никогда не доходивший до крайнего расизма, прикрывавшегося его именем, описывал фуэгианцев,
[62]
которых видел в Южной Америке: «…несчастные уродцы… отстающие в росте, отвратительные лица заляпаны пятнами белой краски, кожа сальная и грязная, волосы спутаны, голоса визгливы, жесты агрессивны и лишены достоинства», — и трудно «поверить, что это наши собратья, обитающие в том же мире, что и мы».) Многие антропологи, в том числе и Бертон, занимались френологией — изучением выступов на человеческом черепе, по которым, как полагали, можно определить умственное развитие и черты характера. Один френолог, сравнивая два черепа индейцев с двумя черепами европейцев, заявил, что на первых имеются шишки «твердости» и «скрытности», а их форма объясняет «стойкость, которую индейцы выказывали по отношению к пыткам». Фрэнсис Гальтон, создатель евгеники, которой в свое время отдали дань Джон Мейнард Кейнс и Уинстон Черчилль, заявлял, что ум человека передается по наследству и не подвержен изменениям, а коренные народы Нового Света — изначально «дети по умственному развитию». Многие из викторианцев, веривших в «духовное единство человечества», тем не менее считали, что индейские сообщества находятся на иной стадии эволюционного развития. К началу XX столетия сформировалась популярная в то время диффузионистская школа антропологии, утверждавшая, что если высокоразвитая древняя цивилизация и существовала когда-то в Южной Америке, ее истоки — либо на Западе, либо на Ближнем Востоке: к примеру, среди потерянных колен Израилевых
[63]
или финикийских мореплавателей. «По поводу распространения человечества среди антропологов существуют всевозможные теории, — отмечал Келти, член Королевского географического общества, добавляя: — В частности, иные утверждают, что финикийцы плавали по всему Тихому океану и многие из них некогда проникли в Южную Америку».

На Фосетта производили глубокое впечатление такие идеи: в его текстах индейцы зачастую предстают «жизнерадостными детьми» и «обезьяноподобными» дикарями. Когда он впервые увидел индейца плачущим, его это очень озадачило, поскольку он был уверен, что благодаря своей физиологии они — стоики. Он пытался примирить свои наблюдения с тем, чему его учили, и его выводы полны хитрых уверток. Так, он верил, что в джунглях обитают «наибольшие варвары среди всех дикарей, обезьянолюди, ютящиеся в земляных ямах и выходящие оттуда только по ночам»; однако он почти всегда описывает встреченных им индейцев как «цивилизованных», притом зачастую более цивилизованных, чем европейцы. («Мой опыт показывает, что лишь немногие дикари „дурны“ от природы, если только общение с „дикарями“ из внешнего мира не сделало их такими».) Он горячо выступал против разрушения культуры аборигенов путем колонизации. В джунглях этот сторонник абсолютных истин сделался релятивистом. Став свидетелем того, как племя поедает одного из своих мертвецов во время религиозной церемонии, — тело «поджаривалось на большом костре», а потом «разрезалось и делилось между различными семействами», — Фосетт призывал европейцев не порицать этот «тщательно разработанный ритуал». Он терпеть не мог относить к «дикарям» (тогда это был общепринятый термин) тех индейцев, которым не была привита западная культура, и отмечал, что добрые, порядочные эчока — наглядное доказательство того, «насколько несправедливо распространенное мнение о диких лесных людях». Он не только приобщался к нравам индейцев, но и учился говорить на множестве туземных наречий. «Он знал индейцев так, как знал их мало кто из белых людей, и у него был дар к языкам, — отмечал Томас Чарльз Бриджес, автор романов о путешествиях и помощник Фосетта. — Мало в ком этот дар был столь сильно развит». Костин, говоря об отношениях Фосетта с амазонскими аборигенами, заключал просто: «Он понимал их как никто».
Однако Фосетт так никогда и не сумел выбраться из того, что историк Дейн Кеннеди называет «расовой путаницей в сознании». Обнаружив высокоразвитое племя, Фосетт часто пытался выявить некие расовые черты (что-то «белее», что-то «краснее»), которые примирили бы его представления о цивилизованном индейском обществе с его же викторианскими взглядами и убеждениями. «Существуют индейцы трех родов, — написал он однажды. — Первые — смирные и несчастные люди… вторые — опасные, омерзительные каннибалы, которых редко можно увидеть; третьи — здоровые и красивые, должно быть, происходящие от цивилизованных предков, с которыми редко приходится встречаться».
Идея о том, что в Новом Свете имеется племя «светлокожих» людей, или «белых индейцев», держалась в западном мире со времен Колумба, заявлявшего, что он видел нескольких туземцев «столь же белых, сколь белы мы». Позже конкистадоры рассказывали, что обнаружили у ацтеков комнату, полную «мужчин, женщин и детей, у которых белыми от рождения были лица, тела, волосы и ресницы». Легенду о «белых индейцах», пожалуй, наиболее упорно поддерживали в Амазонии, где первые испанские путешественники, спустившиеся вниз по реке, якобы встречали женщин-воительниц, «весьма белых и высоких». Многие из этих легенд, несомненно, основываются на реальном существовании племен с заметно более светлой кожей, чем у прочих туземцев. Одна из групп необычно высоких и бледных индейцев Восточной Боливии называется юрукаре, что в буквальном переводе означает «белые люди». Амазонских яномани и ваи-ваи из Гвианы также звали «белыми индейцами» благодаря их светлой коже.
В эпоху Фосетта «вопрос о белых индейцах», как его тогда именовали, подкреплял диффузионистскую теорию, согласно которой финикийцы или какие-то другие представители западного мира (жители Атлантиды, евреи…) когда-то, тысячи лет назад, мигрировали в джунгли. Фосетт поначалу скептически относился к существованию «белых индейцев», считая доказательства «слабыми», однако со временем они, по-видимому, помогли ему выбраться из царившей в его сознании «расовой путаницы»: если индейцы происходят от западной цивилизации, то они, несомненно, могли создать развитое общество. Фосетт так никогда и не сумел совершить последний логический скачок и признать, подобно современным антропологам, что сложные цивилизации могут возникать независимо друг от друга. И сегодня, в то время как одни антропологи и историки считают Фосетта весьма просвещенным для его эпохи, другие, подобно Джону Хеммингу, изображают его «путешественником-ницшеанцем», изрекавшим «евгеническую чепуху». На самом же деле он был и тем и другим. Хотя Фосетт яростно восставал против викторианской морали (став буддистом, живущим как индейский воин), он так никогда и не избавился от нее до конца. В джунглях его не коснулась практически никакая зараза, но он так и не избежал гибельного недуга расовых предрассудков.
При этом в его писаниях неизменно чувствуется крепнущее убеждение в том, что Амазония и ее обитатели — совсем не такие, как предполагают. Все упускают что-то из виду. Во время своих «аутопсисов» он видел чересчур много племен, не отвечавших общепринятым представлениям европейской этнографии.

В 1914 году Фосетт вместе с Костином и Мэнли совершал путешествие по отдаленному уголку Бразильской Амазонии, вдалеке от крупных рек. Внезапно джунгли расступились, и перед ними открылась громадная поляна. В потоках света Фосетт увидел красивые куполообразные дома, сделанные из тростника; некоторые достигали семидесяти футов в высоту и ста футов в диаметре. Рядом были разбиты плантации кукурузы, юкки, бананов, сладкого картофеля. Поблизости, казалось, никого не было, и Фосетт сделал знак Костину, чтобы тот заглянул в один из домов. Подойдя ко входу, Костин увидел одинокую старуху: склонившись над огнем, она готовила еду. Аромат юкки и картофеля поплыл к нему, и он, одолеваемый голодом, невольно устремился внутрь, несмотря на возможную опасность. Фосетт и Мэнли тоже почувствовали этот запах и последовали за ним. Они подползли на животе, и удивленная женщина дала им чашки с едой. «Пожалуй, ни один из нас никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее», — позже вспоминал Фосетт. Путешественники принялись за еду, а между тем их стали окружать раскрашенные воины. «Они проскользнули внутрь через входы, ранее нами не замеченные, и через ближайший к нам вход мы могли видеть еще более многочисленные тени людей снаружи», — писал Фосетт. Их ноздри и рты были проколоты деревянными палочками; они держали в руках духовые трубки и луки с натянутой тетивой.
Фосетт прошептал Костину и Мэнли: «Не двигайтесь!»
По словам Костина, Фосетт медленно развязал свой шейный платок и положил его на землю, в качестве дара, перед тем человеком, который, видимо, был вождем. Тот поднял его и стал рассматривать, храня грозное молчание. Фосетт сказал Костину: «Ты должен ему что-нибудь дать».
«Я совершил промах, — позже вспоминал Костин. — Я не только достал спичку, но и чиркнул ею».

Произошел переполох, и Фосетт быстро извлек из кармана еще один сувенир — сверкающее ожерелье. В свою очередь, один из членов племени передал гостям бутыли из тыквы, полные земляных орехов. «Это означало, что в нас признали друзей, — писал Фосетт. — Вождь уселся на изогнутую скамеечку и стал есть орехи вместе с нами». Они подружились с неизвестной науке группой индейцев, которых Фосетт отнес к племени максуби.
[64]
Познакомившись с этими туземцами, Фосетт обнаружил нечто, чего он никогда раньше не видел: густонаселенный уголок джунглей, где обитало несколько тысяч человек. Более того, вокруг деревни было еще несколько туземных поселений, где тоже жили тысячи людей. (Обнаружение Фосеттом такого большого количества прежде неведомых индейцев побудило председателя Американского географического общества воскликнуть: «За всю современную историю путешествий не было открытия более впечатляющего».) Для Фосетта это стало откровением — то, что в районах, удаленных от больших рек, а значит, и от маршрутов большинства европейских путешественников и охотников за рабами, имеются племена индейцев — более здоровые и многочисленные, нежели там, где пролегали пути европейцев. В физическом смысле их меньше выкашивали завезенные болезни и алкоголизм; в культурном смысле они сохраняли яркую самобытность. «Быть может, в этом кроется причина того, что в основу этнографии континента легло недоразумение», — заметил Фосетт.

В частности, максуби, по его мнению, демонстрировали признаки высокоразвитой культуры. Они делали изящные гончарные изделия, и у них были названия для планет. «Кроме того, это племя необычайно музыкально», — отмечал Фосетт. Их песни он описывал так: «В полнейшей тишине леса, когда первые утренние лучи заставляют умолкнуть ночной шум насекомых, эти гимны произвели на нас глубокое впечатление, они были прекрасны». Да, писал он, ему действительно доводилось встречать в джунглях племена, которые были «неисправимо, безнадежно жестоки», однако другие отличались, подобно максуби, «храбростью и умом», что «полностью опровергает выводы, к которым пришли этнографы, исследовавшие лишь области по берегам рек и не заходившие в менее доступные места». Более того, во многих из этих племен рассказывали легенды о предках, обитавших в поселениях еще обширнее и еще красивее.
Имелись и другие ключи к разгадке тайны. На камнях в джунглях Фосетт не раз видел нечто напоминавшее древние наскальные рисунки и вырезанные изображения фигурок людей и животных. Однажды, взобравшись на одинокий земляной курган над заливными лугами Боливийской Амазонии, он заметил: из земли что-то торчит. Он вытащил этот предмет рукой: перед ним был глиняный черепок. Он начал изучать почву вокруг. И, как он позже сообщал КГО, практически повсюду, где бы он ни поскреб землю, он находил осколки хрупкой древней керамики. Ему подумалось, что мастерство этих неведомых гончаров было ничуть не меньшим, чем в Древней Греции, или Древнем Риме, или Древнем Китае. Однако вокруг на сотни миль не было ни единого местного жителя. Откуда взялась вся эта керамика? Кому она некогда принадлежала?
Тайна становилась все загадочнее, однако в тумане начали проступать некие очертания. В бассейне Амазонки «везде, где есть alturas, то есть земляные возвышения над равниной, — сообщал Фосетт Келти, — обнаруживаются старинные предметы». И это еще не все: между этими alturas протянулось что-то вроде геометрически выверенных троп. Они выглядели, как он готов был едва ли не поклясться, словно «дороги» и «земляные насыпи».

Развивая свою теорию о древней амазонской цивилизации, Фосетт чувствовал растущую конкуренцию со стороны других путешественников, которые наперегонки рвались в глубины Южной Америки, чтобы исследовать одно из последних оставшихся на планете царств, не нанесенных на карты. Это была пестрая и раздробленная компания фанатиков, одержимых единственной идеей; у каждого была своя доморощенная теория и своя особенная страсть. Был, например, некий Генри Сэвидж Лэндор, завоевавший мировую известность благодаря своим повестям о путешествиях, в которых рассказывал, как его чуть не казнили в Тибете, как он взошел на Гималаи без веревок и специальных зажимов, как он на верблюде пересек пустыни Персии и Белуджистана; теперь он пробирался по Амазонии, облаченный так, словно собирался отобедать на Пикадилли-серкус («Я не рядился в невероятные одежды, которые, как все представляют себе, носят путешественники»), а его люди бунтовали и едва не пристрелили его. Был также бразильский полковник, сирота, наполовину индеец, Кандидо Мариано да Силва Рондон: он помогал провести телеграфные линии через джунгли, потерял палец ноги из-за пираний и основал Службу защиты индейцев. (Ее девизом, как и его собственным, стали слова: «Умри, если должен, но не убивай».) Был и Теодор Рузвельт, который, проиграв президентские выборы 1912 года, искал прибежища на Амазонке и обследовал вместе с Рондоном реку Сомнения. (К концу этого путешествия бывший президент, выступавший за «жизнь, полную трудов», чуть не умер, иссохнув от голода и лихорадки, и без конца повторял начальные строки поэмы Сэмюэла Тейлора Кольриджа «Кубла-хан»:


В стране Ксанад благословенной

Дворец построил Кубла-хан.
[65]
)

 

Но, вероятно, больше всех своих конкурентов Фосетт опасался Александра Гамильтона Раиса — высокого жизнерадостного американского врача, который, как и Фосетт, некогда обучался под руководством Эдварда Эйрста Ривза в Королевском географическом обществе. В 1904 году, незадолго до сорокалетия, Райс (грудь колесом, пышные усы) закончил Гарвардскую медицинскую школу. Интерес к тропическим заболеваниям привел его на Амазонку, где он исследовал смертельно опасных паразитов, вскрывая мартышек и ягуаров; вскоре он страстно увлекся географией и этнографией этого региона. В 1907 году, когда Фосетт осуществлял свою первую геодезическую и картографическую экспедицию, доктор Райс пешком шел через Анды вместе с никому тогда не известным археологом-любителем по имени Хайрам Бингем. Позже доктор Райс спустился в северную часть бассейна Амазонки в поисках истоков нескольких рек; там же он обследовал местных жителей. В письме к другу Райс сообщал: «Я продвигаюсь очень медленно, тщательно все изучаю и прихожу к выводам лишь после длительных размышлений. Если я сомневаюсь относительно чего-либо, позже я снова возвращаюсь к работе над этим вопросом».
После этой экспедиции доктор Райс, понимая, что ему существенно не хватает технической подготовки, записался в Школу астрономии, геодезии и картографии при Королевском географическом обществе. Закончив ее в 1910 году («Мы относимся к нему особенным образом — как к детищу нашего общества», — позднее заметил о нем председатель КГО), он вернулся в Южную Америку, чтобы исследовать бассейн Амазонки. Фосетт был порывист и отважен, а доктор Райс выполнял свою миссию со спокойной точностью хирурга. Он хотел не столько преодолевать суровые условия, сколько преобразовывать их. Он собрал команду из целых ста человек и сосредоточил внимание на новейших моделях лодок, сапог, электрогенераторов, на том, чтобы принести в оторванные от цивилизации места современнейшие научные методы. В ходе одной из своих экспедиций он остановился, чтобы провести срочную хирургическую операцию туземцу с карбункулом и индейцу с абсцессом в области печени. КГО отмечало, что последняя процедура была «едва ли не первой хирургической операцией под хлороформом, выполненной в этом диком краю». Хотя доктор Райс не понукал своих людей, как Фосетт, они по меньшей мере один раз взбунтовались, бросив его одного в джунглях. В той же экспедиции нога у доктора Раиса оказалась настолько сильно поражена инфекцией, что он, понимая, что скоро может потерять сознание, взял скальпель и сам себе сделал операцию, вырезав кусок живой ткани. Келти писал Фосетту: «Это истинный врач, и всю свою работу он делает весьма умно».

Возможно, Фосетт и был уверен, что наделен непревзойденным талантом путешественника-исследователя, однако он знал, что его главный соперник обладает преимуществом, в котором он никогда с ним не сравняется: денежным. Доктор Райс, богатый внук бывшего мэра Бостона и губернатора Массачусетса, был женат на Элеанор Уайденер, вдове филадельфийского магната, одного из богатейших людей Америки. (Ее первый муж и сын плыли на «Титанике» и утонули вместе с ним.) Имея миллионы, доктор Райс и его жена (жертвовавшая средства библиотеке Уайденера в Гарварде в память о своем сыне) оказали денежную помощь при постройке нового лектория Королевского географического общества. В Соединенных Штатах доктор Райс часто приезжал к пациентам в роскошной шубе, на собственном «роллс-ройсе» с шофером. Он, как замечала одна газета, «одинаково свободно чувствовал себя и в вихре света, среди самого изысканного ньюпортского общества,
[66]
и в источающих пар джунглях Бразилии». Обладая неограниченным запасом средств для финансирования своих экспедиций, он мог позволить себе закупать самое современное оборудование и нанимать самых опытных специалистов. Фосетт же постоянно выпрашивал финансовую помощь у организаций и отдельных капиталистов. «Путешественники — далеко не всегда те счастливые и беззаботные бродяги, каких рисует воображение, — пожаловался он однажды в письме к КГО. — Куда чаще они рождаются без пресловутой серебряной ложки во рту».

Казалось, даже в беспредельной Амазонии трудновато уместиться всем этим тщеславным и амбициозным исследователям. Нередко они хищно следили друг за другом, ревностно охраняя тайну своих маршрутов, поскольку опасались, что открытие могут выхватить у них из-под носа. Они даже занимались своего рода разведкой, пытаясь узнать подробности о действиях соперников. «Прислушивайтесь к любым сведениям о передвижениях Лэндора», — рекомендовало КГО Фосетту в одном послании 1911 года. Фосетта незачем было предупреждать: у него уже развилась мания преследования, как у шпиона.
При этом путешественники постоянно были готовы бросить тень на достижения конкурентов, а то и опорочить их репутацию. После того как Рузвельт и Рондон объявили, что впервые открыли почти тысячемильную реку, названную в честь президента Риу-Рузвельт, Лэндор заявил репортерам: невероятно, чтобы такой приток вообще существовал. Ославив Рузвельта как «шарлатана», он обвинил бывшего президента в плагиате: мол, его рассказы о некоторых событиях украдены из описания путешествия Лэндора. «Я вижу, что он даже страдал теми же болезнями, что и я, а что еще удивительнее, они поразили ту же ногу, что и у меня. Такое частенько случается с великими исследователями, внимательно прочитавшими книги некоторых скромных путешественников, проделавших этот путь до них». Рузвельт тут же дал сдачи, объявив, что Лэндор — «совершеннейший мошенник, на которого не следует обращать внимания». (Мошенником Лэндора окрестили не впервые: после его восхождения на один из гималайских пиков Дуглас Фрешфилд, один из наиболее выдающихся альпинистов своего времени и в будущем — председатель КГО, заметил, что «ни один скалолаз не поверит в те чудеса скорости и выносливости, которые приписывает себе м-р Лэндор» и что эта «сенсационная сказочка» бросает тень на «доверие, которым пользуются на родине и на континенте английские путешественники, критики и научные общества».) Доктор Райс, со своей стороны, поначалу счел доклад Рузвельта «неудобопонятным»; однако после того, как Рузвельт посвятил его в подробности, он принес бывшему президенту свои извинения. Хотя Фосетт никогда не ставил открытие Рузвельта под сомнение, он уничижительно прохаживался насчет его экспедиции, говоря о ней как о неплохом путешествии «для пожилого человека».
«Я не собираюсь осуждать работу других исследователей Южной Америки, — писал Фосетт, адресуясь к КГО, — но лишь хочу подчеркнуть колоссальное различие между речными плаваниями, с их свободой от великой продовольственной проблемы, — и пешими лесными походами, когда приходится волей-неволей приноравливаться к обстоятельствам и по доброй воле проникать в индейские святилища». Лэндор также не произвел впечатления на Фосетта: он считал его «жуликом, с самого начала». Фосетт сообщил Келти, что у него нет ни малейшего желания «входить в так называемое братство путешественников наряду с лэндорами, рузвельтами и прочими дикарями».
Фосетт нередко выражал восхищение Рондоном, но в конце концов стал с подозрением относиться и к нему. Фосетт заявлял, что Рондон пожертвовал слишком многими жизнями, путешествуя большими отрядами. (В 1900 году Рондон взял в экспедицию восемьдесят одного человека, а вернулся всего лишь с тридцатью: остальные либо умерли, либо были отправлены в больницу, либо дезертировали.) Рондон, гордый, глубоко патриотичный человек, не понимал, почему Фосетт (извещавший КГО, что предпочитает видеть в своем отряде английских «джентльменов, поскольку у них больше выносливости, энтузиазма и жажды приключений») постоянно отказывается брать в свои экспедиции бразильских солдат. Один из коллег Рондона заметил, что полковнику противна была «сама мысль о том, что иностранец отправится вместе с ним делать то, чем, по его словам, бразильцы могли бы заняться и самостоятельно».
Несмотря на иммунитет Фосетта по отношению к самым суровым условиям жизни в джунглях, он был сверхчувствителен по отношению к малейшей личной критике. Чиновник из КГО замечал Фосетту: «Мне кажется, вы слишком уж беспокоитесь о том, что о вас говорят люди. На вашем месте я бы не стал об этом волноваться. Что может быть успешнее успеха?»
Тем не менее, по кусочкам собирая доказательства существования затерянной в Амазонии цивилизации, Фосетт беспокоился, что кто-нибудь вроде доктора Раиса может напасть на тот же след. Когда Фосетт намекнул КГО о новом направлении своих антропологических изысканий, Келти в ответ написал ему, что доктор Райс «явно намерен снова выступить в поход» и, возможно, «полон решимости взяться за ту задачу, о которой вы упомянули».
В 1911 году когорта исследователей Южной Америки, как и весь остальной мир, была поражена известием о том, что Хайрам Бингем, давний спутник доктора Раиса в его странствиях, с помощью проводника-перуанца обнаружил руины Мачу-Пикчу — города инков, располагавшегося в Андах, на уровне почти восьми тысяч футов над уровнем моря. Бингем не открыл неведомую цивилизацию: империя инков и ее впечатляющая архитектура были хорошо известны по документам, — однако он помог пролить яркий свет на этот древний мир, сделав это весьма примечательным образом. Журнал «Нэшнл джиографик», посвятивший целый номер находке Бингема, отмечал, что каменные храмы Мачу-Пикчу, его дворцы и фонтаны, — вероятно, обиталище инкской знати пятнадцатого века, — могут «оказаться самой значительной группой руин, обнаруженных в Южной Америке». Путешественник Хью Томпсон позже назвал их «эмблемой археологии двадцатого столетия». Бингема катапультировало в стратосферу славы; его даже избрали в сенат США.
Это открытие воспламенило воображение Фосетта. К тому же оно явно уязвило его самолюбие. Но Фосетт был убежден, что доказательства, которые он успел собрать, возможно, свидетельствуют о чем-то куда более значительном: о том, что останки неизвестной внешнему миру цивилизации существуют в сердце Амазонии, там, где конкистадоры столетиями искали древнее царство — место, которое они называли Эльдорадо.

 

Глава 15
Эльдорадо

Его хроники были погребены в пыльных подвалах старых церквей и библиотек, разбросаны по всему миру. Фосетт, сменив свое облачение путешественника на более цивильный костюм, повсюду разыскивал манускрипты с описаниями первых походов конкистадоров в Амазонию. Эти документы часто пребывали в небрежении и забвении: некоторые, опасался Фосетт, могли быть полностью утрачены, и когда он обнаруживал нужную бумагу, то переписывал важнейшие фрагменты в свои записные книжки. Этот процесс отнимал много времени, зато постепенно он начал по кусочкам воссоздавать легенду об Эльдорадо.

«Великий властитель… расхаживает, весь покрытый золотой пылью, мелкой, точно соль. Он полагает, что было бы не столь красиво, носи он иное украшение. Было бы грубо и обыкновенно цеплять на себя богатые доспехи или же чеканное золото, как делают другие богатые владыки, когда они того желают. Покрыть себя золотой пудрой — это нечто новое, необычное, неслыханное, да и более дорогостоящее, ибо он каждый вечер смывает то, что наносит на себя утром, так что оно пропадает, и это он проделывает каждый день в году».

Так, по словам Гонсало Фернандеса де Овьедо,
[67]
летописца XVI столетия, началась история Эльдорадо. Само это название означает «позолоченный человек». Индейцы поведали испанцам об этом правителе и его великолепной стране, и на все царство оказалось перенесено прозвище его владыки. Другой хронист сообщал, что этот король покрыл себя толстым слоем золота и стал плавать по озеру, «блистая, точно луч Солнца», в то время как его подданные делали «приношения из золотых украшений, прекрасных изумрудов и иных украшений своих». А еще, как будто этих рассказов было недостаточно для того, чтобы заставить сильнее биться алчные сердца конкистадоров, многие верили, что королевство изобилует огромными рощами коричных деревьев — дающих пряности, которые в те времена ценились почти наравне с золотом.


Какими бы фантастическими ни казались эти истории, удивительные города в Новом Свете действительно порой находили.
[68]
В 1519 году Эрнан Кортес прошел по насыпной дороге и попал в ацтекскую столицу Теночтитлан, плывущую над озером в блеске своих пирамид, дворцов и всякого рода великолепных украшений. «Некоторые из наших солдат вопрошали даже: может быть, то, что они видят, — всего лишь греза?» — замечает летописец Берналь Диас дель Кастильо. Четырнадцать лет спустя Франсиско Писарро завоевал Куско, столицу инков, чья империя некогда простиралась почти на два миллиона квадратных километров, на которых проживали более десяти миллионов человек. Вторя Диасу, Панамский губернатор Гаспар де Эспиноса утверждал, что богатства индейской цивилизации — «точно из сновидения».

В феврале 1541 года на поиски Эльдорадо отправилась первая экспедиция. Ее возглавил Гонсало Писарро, младший сводный брат Франсиско, губернатор Кито. В письме к королю Испании он сообщал: «Из множества известий, полученных мною в Кито и за пределами города от уважаемых вождей весьма почтенных лет, а также от испанцев, чьи сведения согласуются между собою, явствует, что провинции Ла-Канела [Корица] и озеро Эльдорадо — земли обильно населенные и весьма богатые, а посему я решился отправиться покорить и изучить их». Храбрый и обаятельный, алчный и склонный к садизму — типичный конкистадор, — Гонсало Писарро был настолько уверен в успехе, что потратил почти все свое состояние на то, чтобы собрать войско, превосходящее по численности даже то, которое некогда захватило императора инков.
В этой процессии шествовали более двухсот всадников, снаряженных точно рыцари, в железных шлемах, с мечами и щитами, а также четыре тысячи индейцев-рабов, одетых в шкуры животных: до самого дня отбытия Писарро держал этих индейцев в кандалах. За ними следовали деревянные повозки, запряженные ламами и нагруженные примерно двумя тысячами визжащих свиней; следом бежали почти две тысячи охотничьих собак. Местных жителей эта картина, должно быть, поражала не меньше, чем все видения Эльдорадо. Экспедиция направилась на восток от Кито, через Анды, где около ста индейцев погибли от холода, и затем спустилась в бассейн Амазонки. Прорубая мечами джунгли, потея в своей броне, испытывая жажду и голод, мокрые и несчастные, Писарро и его люди набрели на несколько коричных деревьев. О да, сказания не лгали: «Корица наивысшего сорта». Однако эти деревья были рассеяны по такой огромной территории, что было бы бессмысленно пытаться разводить их здесь. Это был еще один из безжалостных амазонских обманов.
Вскоре после этого Писарро встретил в джунглях нескольких индейцев и потребовал сказать ему, где находится королевство Эльдорадо. Когда индейцы посмотрели на него непонимающими глазами, Писарро велел связать их и начать пытать. «Этот мясник Гонсало Писарро, не удовлетворившись сжиганием индейцев, за которыми не было никакой вины, затем приказал бросить других индейцев собакам, которые растерзали их на куски и сожрали», — писал Педро де Сьеса де Леон, историк XVI века.
Между тем с начала похода не прошло и года, как экспедиция пришла в самое плачевное состояние. Ламы передохли от жары, а свиньи, лошади и даже большинство собак давно были съедены оголодавшими путешественниками. Более того, почти все из четырех тысяч индейцев, которых Писарро силой вынудил идти с ним в джунгли, погибли от болезней или от голода.
На берегу широкой петляющей реки Писарро решил разделить выживших участников экспедиции на две группы. Отряд побольше продолжал вместе с ним обшаривать берег, тогда как его помощник Франсиско де Орельяна в надежде отыскать пропитание повез пятьдесят семь испанцев и двух рабов вниз по течению на построенной ими лодке. Доминиканский монах Гаспар де Карвахаль, который был вместе с Орельяной, писал в дневнике, что некоторые члены их отряда были так истощены, что ползли по джунглям на четвереньках. Многие, по словам Карвахаля, были «точно помешанные, лишившиеся всякого разумения». Вместо того чтобы вернуться и найти Писарро и остальных участников похода, Орельяна и его люди решили продолжать путь вниз по безбрежной реке — до тех пор, пока, по выражению Карвахаля, «либо не умрут, либо не увидят всего того, что простирается по ее берегам». Карвахаль рассказывает о том, как они проплывали мимо туземных деревень и подвергались нападению тысяч индейцев, в том числе женщин-амазонок. Во время одной такой атаки стрела попала Карвахалю в глаз и «вошла внутрь так далеко, словно внутри была пустота». 26 августа 1542 года лодка, на которой они путешествовали, наконец вышла в Атлантический океан: они стали первыми европейцами, проплывшими всю Амазонку.
Это был великий подвиг первооткрывателей, однако при этом они потерпели фиаско. Когда Писарро обнаружил, что Орельяна бросил его, и счел это деяние бунтом, он вынужден был повернуть назад, пытаясь спасти свое голодающее войско, перебросив его обратно через Анды. Когда он вошел в Кито в июне 1542 года, лишь восемьдесят человек из его некогда неустрашимой армии уцелели, и все они были в лохмотьях, почти нагие. По слухам, кто-то попытался предложить Писарро одежду, но конкистадор избегал смотреть на кого бы то ни было и просто отправился к себе домой и затворился там.
Хотя Орельяна и вернулся в Испанию, страна Эльдорадо по-прежнему сверкала перед его мысленным взором, и в 1545 году настала его очередь вложить все свои деньги в экспедицию. Испанские власти заявили, что его флот, с командой из нескольких сотен человек, включая его жену, непригоден для плавания по морям, и отказали ему в разрешении на отплытие, но корабли Орельяны все равно тайком выбрались из гавани. Вскоре на команду обрушилась чума, унеся около ста жизней. Потом в море пропал один из кораблей, с еще семьюдесятью семью душами. К тому времени, как они достигли устья Амазонки и проплыли всего сотню лиг, еще пятьдесят семь членов команды погибли от болезней и голода. Затем на корабль Орельяны напали индейцы, убив еще семнадцать человек. В конце концов Орельяна, сраженный лихорадкой, рухнул на палубу и прошептал приказ возвращаться. Его сердце остановилось, словно он больше не мог выносить разочарований. Жена завернула его в испанский флаг и похоронила у берегов Амазонки, глядя, по словам одного писателя, «как бурые воды, которые так долго владели его помыслами, теперь овладели его телом».
Однако этот земной рай продолжал манить людей, и искушению трудно было противостоять. В 1617 году Уолтер Рэли, поэт и путешественник Елизаветинской эпохи, убежденный, что на свете существует не один золоченый человек, а тысячи, вместе со своим двадцатитрехлетним сыном отправился на корабле под названием «Судьба» на поиски того, что он называл «городами, храмами с золотыми идолами, гробницами с сокровищами» — более изобильными, прекрасными и богатыми, нежели Кортес отыскал в Мексике или Писарро — в Перу. Его сын, — «более стремившийся к славе, нежели к безопасности», по словам Рэли, — был вскоре убит в стычке с испанцами на реке Ориноко. В письме к жене Рэли сокрушается: «Господь свидетель, прежде я не ведал, что значит скорбь… Ум мой в смятении». Рэли вернулся в Англию, не привезя никаких свидетельств о существовании королевства, и был обезглавлен по приказу короля Якова в 1618 году. Жена забальзамировала его череп и иногда демонстрировала его гостям — как жестокое напоминание о том, что Эльдорадо, помимо всего прочего, приносит гибель.
Участники других экспедиций, разыскивавших легендарное царство, доходили до каннибализма. Один из тех, кому удалось выжить в отряде, где умерло сто сорок человек, признавался: «Некоторые, поступая противно природе, ели человеческое мясо: одного христианина обнаружили за приготовлением некой части ребенка с вареными овощами». Узнав о том, что трое путешественников поджарили индианку, Овьедо воскликнул: «О, дьявольское деяние! Но они поплатились за свои грехи, ибо эти трое так никогда и не вернулись домой: Господу было угодно, чтобы по прошествии времени их самих сожрали индейцы».
Разорение, обнищание, голод, людоедство, убийство, смерть: казалось, это все, чем в действительности проявляет себя Эльдорадо. Один из летописцев заметил о некоторых таких искателях: «Они шествовали как безумцы от одного места к другому, пока их не одолевало изнурение и истощение, настолько сильное, что они даже не могли перевернуться с одного бока на другой, и оставались там, куда их завел грустный зов сирены, напыщенные, — и мертвые».
Какие уроки мог извлечь Фосетт из этих безумных авантюр?
К началу XX века большинство историков и антропологов отвергли не только мысль о существовании Эльдорадо, но и почти все то, чему конкистадоры якобы становились свидетелями во время своих странствий. Ученые полагали, что подобные хроники — плод воспаленного воображения: они сочинялись для того, чтобы оправдать перед монархами полный крах экспедиций, откуда и брались мифические женщины-воительницы.
Фосетт соглашался с тем, что рассказы об Эльдорадо с его изобилием золота — «романтическое преувеличение», однако он не склонен был с недоверием относиться ко всем летописям, равно как и отрицать возможность того, что где-то в Амазонии существовала древняя цивилизация. К примеру, Карвахаль был уважаемым священником, и прочие участники похода подтвердили его свидетельства. Даже миф об амазонках имел под собой реальную почву, полагал Фосетт, так как сам встречал женщин-вождей на берегах реки Тапажос. И если какие-то детали этих рассказов и были выдумкой, это не значит, что все в них — неправда. Собственно, Фосетт рассматривал такие хроники как в целом верный портрет Амазонии до европейского завоевания. А конкистадоры, по его мнению, описывали факты, переворачивавшие традиционные представления.
В Викторианскую эпоху по берегам Амазонки и ее основных притоков, как правило, были рассеяны лишь небольшие племена. Однако конкистадоры в свое время регулярно докладывали о территориях, плотно населенных огромным количеством туземцев. Карвахаль отмечал, что некоторые области были столь «густо заселены», что спать на земле было опасно. («Всю эту ночь мы плыли мимо многочисленных и весьма крупных деревень, и к рассвету мы преодолели более двадцати лиг в тщетной попытке выбраться из населенной страны, и наши спутники все гребли и гребли, однако чем дальше мы продвигались, тем более густо населены и тем более прекрасны оказывались окрестные земли».) Когда Орельяна и его люди вышли на берег, они увидели «множество дорог» и «превосходных широких путей», ведущих в глубину леса, и некоторые из них были «как королевские дороги и даже шире».
Похоже, в этих сообщениях описывалось то же, что довелось увидеть Фосетту, только в хрониках все представало в более грандиозном масштабе. По словам Карвахаля, когда испанцы вторглись в одну из деревень, они обнаружили там «несметное количество кукурузы (было найдено также несметное количество овса), из которой индейцы приготовляют хлеб, а также весьма недурное вино, напоминающее пиво, и его также было великое изобилие. В той же деревне найдено было место для разлива этого вина, [столь необыкновенное], что наши спутники немало подивились, а также были там обнаружены превосходные вещи из хлопка». В деревне было изобилие маниоки, ямса, бобов и рыбы, а в особых садках выращивались морские черепахи, предназначавшиеся в пищу. Судя по всему, Амазонка способна была поддерживать существование крупных и притом высокоразвитых цивилизаций. Конкистадоры видели «города, сияющие белизной», с храмами, площадями, стенами укреплений, изящными поделками. В одном из поселений, писал Карвахаль, «имелась вилла, где было множество… блюд, чаш и подсвечников из превосходного фарфора, какого не сыскать больше нигде в мире». Он добавляет, что все эти вещи были «покрыты глазурью и раскрашены во всевозможные цвета, поразительно яркие, и более того, рисунки и картины на них столь изысканны, [что удивляешься], как [один лишь] природный опыт позволил этим людям произвести и украсить все эти вещицы, столь похожие на древне-римские».
Викторианским путешественникам и этнографам не удалось обнаружить поселения, хотя бы отдаленно подходившие под такие описания, и это укрепило общественность в убеждении, что рассказы конкистадоров «полны выдумок», как прежде аттестовал хроники Карвахаля один историк. Однако почему же тогда столько летописей дают настолько сходные свидетельства? Так, историк XVI века писал об одной экспедиции, снаряженной немцами:

И сам генерал, и все прочие видели город колоссальных размеров, в недалеком расстоянии… Строения стояли в тесном и строгом порядке, а в середине был дом, неизмеримо превосходивший остальные по размерам и вышине. Они спросили у вождя, что служил им проводником: «Чей это дом, столь замечательный и выдающийся среди всех прочих?» Тот ответил, что это дом властителя по имени Кварика, у коего имеется несколько золотых изваяний ростом с мальчика и женщина из золота — их богиня. Однако невдалеке есть и другие властители, превосходящие его по числу и роскошеству таких предметов.

Один из солдат, участвовавших в другой экспедиции, позже вспоминал, что они «видели весьма большие города, таких размеров, что они поражали».

Фосетт задался вопросом: все ли эти люди исчезли? Он предполагал, что «оспа и прочие европейские болезни, занесенные в эти места, выкосили миллионы туземцев».
[69]
Однако население Амазонии, по всей видимости, сократилось в свое время столь стремительно и радикально, что он подозревал: вероятно, случилось что-то более масштабное, возможно даже — какой-то природный катаклизм. Он начинал верить, что бассейн Амазонки таит в себе «великие секреты прошлого, все еще хранимые в нашем сегодняшнем мире».
 





Добавить комментарий
Комментарии (0)