8 ноября 2013 Просмотров: 895 Добавил: Венди

Затерянный город Z. Глава 21-25

Глава 21
Последний свидетель

— Вы можете сделать, чтобы работал этот ваш GPS? — спросил Паулу.
Я расположился на заднем сиденье полноприводного пикапа «мицубиси» и упражнялся с прибором глобального позиционирования, пытаясь получить наши координаты. Мы двигались на север — это-то я знал, — с водителем, которого наняли вместе с пикапом. Паулу сказал мне, что нам понадобится мощная машина и профессиональный шофер, если мы хотим, чтобы у нас были какие-то шансы успешно завершить путешествие, особенно в сезон дождей.
— Это самое плохое время года, — заметил он. — Дороги — совсем… как это по-английски?., совсем дерьмо.
Когда я объяснил свою цель водителю, он поинтересовался, когда пропал британский полковник.
— В двадцать пятом, — ответил я.
— И вы хотите найти его в джунглях?
— Не совсем так.
— Вы что, его потомок?
— Нет.
Мне показалось, что он погрузился в размышления. Потом он заметил:
— Ну ладно, — и стал весело грузить наше снаряжение, включавшее в себя гамаки, веревки, москитные сетки, водоочистные таблетки, спутниковый телефон, антибиотики и противомалярийные средства. По пути из Куябы мы захватили с собой друга Паулу — Таукане Бакаири, потомка вождя бакаири. (В Бразилии фамилия индейца обычно совпадает с названием его племени.) Таукане, человек лет сорока пяти, с приятным округлым лицом, носил джинсы «Ливайс» и бейсболку. В свое время миссионеры дали ему образование, и, хотя жил он теперь главным образом в Куябе, он продолжал представлять политические интересы своего племени. «Вы могли бы назвать меня послом», — пояснил он мне. В обмен на «дар» (две покрышки для общинного трактора) он согласился провести нас к себе в деревню — последнее место, где Фосетта точно видели. («Если бы зависело только от меня, я бы взял вас бесплатно, — объявил Таукане. — Но в наше время все индейцы вынуждены быть капиталистами. У нас нет выбора».)
Выехав из города, мы попали на центральные равнины Бразилии, знаменующие собой переход от сухого леса к влажному. Спустя какое-то время впереди показалось плато. Оно было какой-то марсианской окраски и, как я выяснил, простиралось более чем на две тысячи квадратных миль: гигантский стол, достигавший облаков. Мы остановились у его подножия, и Паулу сказал мне:
— Идите, покажу одну вещь.
Мы вышли из машины и вскарабкались по крутому каменистому склону. Земля была влажная после недавнего ливня, и при подъеме, проползая над норами, куда попрятались змеи и броненосцы, мы задействовали и руки, и колени.
— Куда это мы? — спросил я у Паулу, который уже зажал в зубах очередную сигарету.
— Вы, американцы, всегда нетерпеливые, — отвечал он.
Небо располосовала молния. Из-за спустившегося легкого тумана почва стала еще более скользкой. Камни подавались под нашими ногами и, скатившись вниз, стукались о землю пятьюдесятью ярдами ниже.
— Почти пришли, — сообщил Паулу.
Он помог мне подтянуться и забраться на каменную полку, а когда я выпрямился, весь в грязи, он указал на еще один горный гребень, в нескольких ярдах от нас, и произнес:
— Теперь видите!
В небо смотрела растрескавшаяся каменная колонна. Я поморгал: сквозь дождь видна была даже не одна, а несколько таких колонн, выстроенных в ряд, словно древнегреческие руины. Кроме того, здесь имелся большой сводчатый проход, обе стороны которого остались нетронутыми, а за ним возвышалась головокружительных размеров башня. Все это было похоже на то, что в 1753 году описывал bandeirante.
— Что это? — спросил я.
— Каменный город.
— Кто его построил?
— Это… как у вас говорят… это иллюзия.

— Вот
это
? — уточнил я, показывая на одну из колонн.

— Все сделала природа, эрозия. Но многие, кто их видит, думают, что это потерянный город, как Z.
В 1925 году доктор Райс в бразильской Рорайме видел подобные скалы, подвергшиеся эрозии, и решил, что они напоминают «полуразрушенную архитектуру».
Мы вернулись к машине и двинулись на юг, к джунглям. Паулу сказал, что скоро мы, возможно, узнаем: вдруг Z — такой же мираж? Через некоторое время мы свернули на BR-163, одно из самых коварных шоссе в Южной Америке. Оно было проведено в 1970 году бразильскими властями, пытавшимися освоить внутренние регионы страны; тянется оно более чем на тысячу миль, от Куябы до Амазонки. На нашей карте оно было обозначено как «главная дорога», однако почти весь асфальт с его двух полос успело смыть за время сезона дождей, не говоря уж о том, что полотно являло собой набор кюветов и канав, заполненных грязной водой. Иногда наш водитель предпочитал вообще игнорировать дорогу и рулил по каменистым берегам и полям, где нас время от времени обтекали стада скота.
Когда мы миновали реку Мансу, где когда-то Фосетт отбился от группы и где Рэли кусали клещи, я не отрывался от окна, ожидая увидеть первые признаки устрашающих джунглей. Но окрестный пейзаж напоминал Небраску: нескончаемые равнины до самого горизонта. Когда я спросил у Таукане, где же лес, он ответил просто: «Больше нет».
Вскоре он указал на целую армию извергающих дизельные дымы тягачей, которые двигались нам навстречу, волоча шестидесятифутовые бревна.
— Только индейцы уважают лес, — произнес Паулу. — Белые люди все вырубают.
Штат Мату-Гросу, объяснил он, преобразуется в сельскохозяйственные угодья, отводимые главным образом под соевые бобы. В одной только Бразилии за последние четыре десятилетия Амазония потеряла около ста семидесяти тысяч квадратных миль своего изначального лесного покрова — территория больше Франции. Несмотря на старания правительства сократить масштабы уничтожения лесов, всего за пять месяцев 2007 года было сведено целых две тысячи семьсот квадратных миль деревьев — область больше штата Делавэр. Исчезли бесчисленные животные и растения, в том числе и те, которым можно было бы найти применение в медицине. Так как половина осадков в Амазонии формируется благодаря влаге, испаряющейся в атмосферу, это опустошение начало сказываться на экологии региона, внося свой вклад в возникновение засух, подрывающих способность джунглей поддерживать собственное существование. Мало районов пострадало так жестоко, как Мату-Гросу: губернатор этого штата Блайру Магги — один из крупнейших производителей сои в мире. «Я не ощущаю ни малейшего чувства вины по поводу того, чем мы здесь занимаемся, — заявил Магги газете „Нью-Йорк таймс“ в 2003 году. — Имейте в виду, речь идет о территории большей, чем вся Европа, и эта территория раньше вообще почти не затрагивалась, так что беспокоиться совершенно не о чем».

Между тем новейший экономический бум привел в Амазонии к очередным судорогам насилия. Бразильское министерство транспорта заявило, что заготовители древесины в районе шоссе BR.-163 используют «высочайшую концентрацию рабского труда в мире». Индейцев часто срывали с их земли, обращали в рабство или убивали. 12 февраля 2005 года, как раз когда мы с Паулу совершали путешествие в джунгли, несколько гангстеров (как подозревают, состоявших на жалованье у одного ранчера из штата Пара) напали на семидесятитрехлетнюю американскую монахиню, защищавшую права индейцев. Когда они навели на нее пистолеты, она достала Библию и стала читать из Евангелия от Матфея: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся».
[81]
Бандиты выпустили в нее шесть пуль, оставив ее ничком валяться в грязи.


Джеймс Петерсен, выдающийся ученый из Вермонтского университета, обучавший в свое время археолога Майкла Хекенбергера и оказавший огромную помощь в подготовке моего вояжа, рассказывал во время нашего последнего разговора, за несколько месяцев до начала моего путешествия, как он воодушевлен тем, что отправляется в Амазонию проводить исследования близ Манауса. «Может быть, вы сможете посетить меня после Шингу», — заметил он. Я ответил, что это было бы замечательно. Однако вскоре я узнал,
[82]
что в августе, когда он вместе с бразильским археологом Эдуардо Невесом сидел в ресторанчике в одной деревне близ Амазонки, двое бандитов (как предполагают, работавших на бывшего полицейского) ворвались в помещение с целью грабежа. Один из грабителей открыл огонь, и Петерсен был ранен в живот. Он упал на землю и прошептал: «Не могу дышать». Невес принялся успокаивать его, что все будет в порядке, но к тому времени, как они добрались до больницы, Петерсен скончался. Ему был пятьдесят один год.


С шоссе BR-163 мы свернули на грязную дорогу, которая была поуже и шла на восток, к посту Бакаири. Мы проехали невдалеке от того места, где Фосетт когда-то гостил у скотовода Гальвана, и решили выяснить, удастся ли нам отыскать его поместье. В письмах Фосетт указывал, что ранчо называется Риу-Нову, а это слово мелькает и на современных картах. После почти четырех часов немилосердной тряски по ухабам мы обнаружили ржавый указатель «Риу-Нову» у развилки и стрелку, указывающую налево.
— Смотрите, — сказал Паулу.
Мы переехали шаткий мост из деревянных дощечек, перекинутый над рекой. Сооружение скрипело под тяжестью нашей машины, и мы с опасением глядели на стремительные потоки воды, бурлящие в пятидесяти футах под нами.

— Сколько мулов и лошадей имел coronel?
[83]
— спросил Паулу, явно пытаясь представить себе, как здесь переправлялся Фосетт.

— Около дюжины, — ответил я. — Судя по его письмам, Гальван заменил нескольких самых слабых животных и дал ему собаку… которая, как предполагают, вернулась на ферму через несколько месяцев после того, как Фосетт исчез.
— Она добралась одна? — поинтересовался Паулу.
— Так уверял Гальван. А еще он сказал что-то насчет ласточек, которые поднимались из леса где-то на востоке: он видел их и решил, что это может быть какой-то знак от Фосетта.
Впервые мы вошли под сень густого леса. Никакой фермы нигде видно не было, но мы набрели на земляную хижину под крышей из пальмовых листьев. Внутри на пне сидел старый индеец с деревянной палкой в руке. Он был бос, в пропыленных штанах и без рубашки. Позади него, на стене, висела шкура ягуара и картинка с изображением Пресвятой Девы. Таукаре спросил его на языке бакаири, есть ли поблизости скотоводческое ранчо, именуемое Риу-Нову. Старик сплюнул, услышав это название, и махнул палкой в сторону двери. «Туда», — произнес он.
Появился еще один индеец, помоложе, и вызвался проводить нас. Мы вернулись в машину и двинулись по заросшей дороге; ветви деревьев стучались в ветровое стекло. Когда дальше ехать стало невозможно, наш проводник выскочил наружу, и мы пошли за ним через лес; он обрубал своим мачете ползучие растения. Несколько раз он останавливался, изучающе глядел на верхушки деревьев и потом сдвигался на несколько шагов к востоку или к западу. Наконец он остановился.
Мы огляделись по сторонам, но не увидели ничего, кроме плотного кокона деревьев.
— Где Риу-Нову? — спросил Паулу.
Наш гид поднял мачете над головой и воткнул его в землю. Лезвие ударилось обо что-то твердое.
— Прямо тут, — ответил он.
Мы опустили глаза и, все еще не веря, увидели ряд разбитых кирпичей.
— Тут когда-то был вход в дом, — объяснил проводник, добавив: — Дом был очень большой.
Снова начался дождь; мы разбрелись по лесу, высматривая другие останки огромной фермы Гальвана.
— Сюда! — крикнул Паулу. Он стоял в сотне футов от меня, возле осыпающейся кирпичной стены, увитой ползучими растениями. Всего за несколько десятилетий ферму сожрали джунгли, и я недоумевал, как настоящие древние развалины могли уцелеть в столь агрессивной среде. Впервые я почувствовал, что останки цивилизации действительно могли попросту исчезнуть: эта точка зрения казалась мне теперь вполне правдоподобной.

Когда мы вернулись к дороге, солнце начало садиться: мы были так возбуждены, что потеряли счет времени. Мы не ели с половины шестого утра, а в машине у нас ничего не было, кроме степлившейся бутылки воды да нескольких крекеров. (За время нашего путешествия мы уже успели слопать все мои пакеты сублимированной еды, причем Паулу осведомился: «Астронавты правда едят эту фигню?») Мы ехали сквозь ночь, вдали вспыхивали молнии, освещая пустоту вокруг нас. Таукане в конце концов задремал, и мы с Паулу предались занятию, которое стало нашим любимым отвлечением от забот: попытались представить себе, что случилось с Фосеттом и его отрядом после того, как они покинули Лагерь мертвой лошади.
— Я так и вижу, как они умирать от голода, — заметил Паулу, наверняка только и думавший сейчас о еде. — Очень медленно, очень мучились.
Мы с Паулу были не единственными, кто пытался досочинить финал саги о Фосетте. Десятки писателей и художников воображали себе конец там, где его никогда не существовало, — подобно тому, как первые картографы выдумывали почти весь мир, так его и не увидев. Сочинялись пьесы и радиоспектакли об этой загадке. Был написан телевизионный сценарий «Найти полковника Фосетта», позже весьма вольно использованный в фильме 1941 года «Дорога в Занзибар», с Бингом Кросби и Бобом Хоупом. Выходили и комиксы, в том числе один — из серии «Приключения Тантана»; в ней пропавший путешественник, прототипом которого послужил Фосетт, спасает героя от ядовитой змеи в джунглях. («Все думают, что ты умер», — удивляется Тантан, а тот отвечает: «Я решил не возвращаться к цивилизации. Я счастлив здесь».)
Кроме того, образ Фосетта продолжал вдохновлять создателей приключенческих книг. В 1956 году популярный бельгийский автор авантюрных романов Шарль Анри Деисм, писавший под псевдонимом Анри Берн, выпустил в свет книгу «Боб Моран и загадка Фосетта». Моран, герой романа, расследует исчезновение амазонского путешественника, и, хотя ему не удается выяснить, что с ним случилось, он открывает затерянный город Z — «мечта Фосетта сбывается».

Фосетт появляется даже в романе 1991 года «Индиана Джонс и семь покровов»
[84]
— одной из книг той серии, что возникла на волне успеха блокбастера 1981 года «В поисках утраченного ковчега». В этом романе с весьма запутанным сюжетом Индиана Джонс (хоть он и утверждает: «Я археолог, а не частный детектив») отправляется на поиски Фосетта. Он обнаруживает фрагменты путевых дневников Фосетта из его последней экспедиции, где говорится: «Мой сын, охромев из-за больной лодыжки и страдая малярийной лихорадкой, несколько недель назад повернул обратно, и я отправил с ним нашего последнего проводника. Бог им в помощь. А я двинулся вдоль реки, вверх по течению… У меня кончилась вода, и следующие два-три дня моим единственным источником жидкости была роса, которую я слизывал с листьев. Как часто я снова и снова упрекал себя, что решил идти дальше один! Я обзывал себя дураком, идиотом, безумцем». Джонс устанавливает местонахождение Фосетта и обнаруживает, что исследователь Амазонии все-таки нашел свой волшебный город. После того как двух археологов-любителей захватывает в плен враждебно настроенное племя, Фосетт и Джонс, с кнутом в руке, спасаются, прыгнув в реку Смерти.

Мы с Паулу обсудили еще несколько фантастических версий: что тела Фосетта и его спутников пожрали черви, как тело Мюррея; что они подхватили слоновую болезнь; что их погубил яд смертоносных лягушек; в конце концов мы оба уснули в машине. На следующее утро мы поехали вверх по небольшому горному склону, чтобы достичь поста Бакаири. На то, чтобы добраться сюда из Куябы, у Фосетта ушел месяц. У нас это заняло два дня.
Пост Бакаири разросся, теперь в этом районе жило больше восьмисот индейцев. Мы отправились в самую большую деревню, где несколько десятков одноэтажных домов выстроены рядами вокруг пыльного подобия центральной площади. Большинство из строений сделаны из глины и бамбука, и крыши у них покрыты пальмовыми листьями, хотя некоторые более новые дома были с бетонными стенами и железными крышами, звеневшими во время дождя. Деревня, хоть и явно осталась бедной, теперь обзавелась колодцем, трактором, электричеством и тарелками спутниковых антенн.
Когда мы прибыли, почти все мужчины, старые и молодые, оказались на охоте, готовясь к ритуалу празднования сбора урожая. Но Таукане сказал, что здесь есть кое-кто, с кем нам следует встретиться. Он провел нас в дом, выходящий задним фасадом на площадь; поблизости рядком росли благоухающие манговые деревья. Мы вошли в небольшую комнату с единственной лампочкой, висящей над головой, и несколькими деревянными скамьями вдоль стен.
Вскоре из задней двери показалась крошечная скрюченная женщина. Опираясь на руку ребенка, она медленно двигалась к нам, клонясь, словно под сильным ветром. На ней было цветастое хлопковое платье; длинные седые волосы обрамляли лицо — настолько морщинистое, что глаз почти не было видно. Она широко улыбнулась, показав чудесный набор белых зубов. Таукане объяснил, что эта женщина старше всех в деревне и видела, как здесь проходил Фосетт и его экспедиция.
— Наверное, она — последний живой человек, который с ними встречался, — заметил он.
Она опустилась в кресло, ее босые ноги едва доставали до пола. Через Таукане и Паулу, переводивших мои слова с английского на португальский, а потом на бакаири, я спросил у нее, сколько ей лет.
— Я не знаю точно, сколько мне лет, — ответила она. — Но я родилась около 1910 года.
Она рассказала:
— Я была еще девочкой, когда трое чужаков остановились у нас в деревне. Я помню их, потому что я никогда не видела таких белых людей, с такими длинными бородами. Моя мать сказала: «Смотри, христиане пришли!»
Она поведала нам, что трое путешественников разбили лагерь внутри новой деревенской школы, которой теперь уже нет.
— Это было самое красивое здание, — сообщила она. — Мы не знали, кто они такие, но мы понимали, что они, наверное, важные люди, раз они спят в школе.
Я вспомнил, что в одном из писем Джек Фосетт упомянул о том, что они ночевали в школе.
Она прибавила:
— Помню, что они были высокие, очень высокие. И один из них нес смешной мешок и был похож на тапира.
Я спросил у нее, какая тогда была деревня. Она ответила, что к тому времени, как появились Фосетт и его спутники, все у них стало меняться. По ее словам, бразильские офицеры «говорили, что мы должны носить одежду, и дали каждому из нас новое имя».
— Мое настоящее имя — Комаэда Бакаири, — сообщила она, — но они мне сказали, что теперь я Лауринда. Так что я стала Лауриндой.
Она вспоминала повальную болезнь, которую описывал в своих письмах Фосетт:
— Бакаири просыпались от кашля и шли к реке очиститься, но это не помогало.
Спустя какое-то время Лауринда встала и побрела к выходу. Мы вышли вместе с ней и увидели вдалеке горы, на которые в свое время с таким же удивлением смотрел Джек.
— Эти трое пошли в том направлении, — сказала она. — Через те вершины. Говорили, что через те горы никогда не переходили белые люди, но эти трое сказали, что идут туда. Мы ждали, что они вернутся, но они так никогда и не пришли.
Я спросил, не слышала ли она о каких-нибудь городах, которые находятся по ту сторону гор и которые индейцы могли построить столетия назад. Она ответила, что ничего об этом не знает, но заявила, указывая на стены своего жилища, что ее предки рассказывали о домах бакаири, которые были куда больше и красивее.
— Они были из пальмовых листьев с деревьев бурити и были в два раза выше и такие прекрасные, — сказала она.
Вернулись несколько охотников, неся туши оленей, муравьедов и кабанов. На площади правительственный чиновник распорядился установить большой киноэкран. Мне сообщили, что сейчас будут показывать документальный фильм, объясняющий индейцам бакаири смысл праздничного ритуала в честь сбора урожая, который они собираются устраивать: этот ритуал является частью их мифа о сотворении мира. Там, где власти когда-то пытались лишить бакаири их традиций, они теперь стремятся сохранить их. Наша старуха наблюдала за происходящим со своего порога.
— Новое поколение по-прежнему проводит некоторые из старых церемоний, но они совсем не такие богатые и красивые, — заметила она. — Их не волнуют ремесла и пляски. Я пытаюсь рассказывать им старые сказки, но им это не интересно. Они не понимают, что в этом — самая наша суть.
Перед тем как мы распрощались, она вспомнила о Фосетте еще кое-что. Много лет, сказала она, другие люди приходят издалека, чтобы расспросить об этих пропавших путешественниках. Она воззрилась на меня, и ее узкие глаза распахнулись.
— Что такого сделали эти белые люди? — спросила она. — Почему это так важно для их племени — найти их?

 

Глава 22
Мертвым или живым

Мир ждал новостей. «Со дня на день может прийти телеграмма от мужа, извещающая, что он жив-здоров и возвращается», вместе с Джеком и Рэли, — так Нина Фосетт говорила репортеру в 1927-м, через два года после того, как поступили последние вести от экспедиции. Нине вторит Элси Раймел, которая часто с ней переписывалась: «Я твердо верю, что мой мальчик и те, с кем он идет, вернутся из этих диких мест».
Нина, жившая на Мадейре со своей шестнадцатилетней дочерью Джоан, заклинала Королевское географическое общество не терять веры в ее мужа и гордо демонстрировала всем одно из последних писем Джека, описывавшее его путешествие в дикий край. «Мне кажется, оно довольно интересное: первое путешествие двадцатидвухлетнего мальчика, увиденное его собственными глазами», — замечала она. Когда Джоан принимала участие в соревнованиях по плаванию в океане на длинную дистанцию, она сказала Нине: «Мама! Я чувствую, что должна добиться успеха, потому что если у меня это получится, то и у папы получится найти то, что он ищет, а если я проиграю — то и у них ничего не выйдет». К общему изумлению, она победила. Брайан, которому тогда было двадцать и который работал в перуанской железнодорожной компании, убеждал мать, что причин для беспокойства нет. «Отец добрался до цели, — писал он, — и пробудет там сколько возможно».
Однако к весне 1927 года об отряде все больше начинают тревожиться. Заголовок в одном из бюллетеней Североамериканского газетного объединения гласил: «Тревога за судьбу Фосетта нарастает». Появлялось множество гипотез о том, что могло случиться с путешественниками. «Может быть, их убили воинственные дикари, иные из которых — людоеды? — вопрошала одна газета. — Может быть, они сгинули на речных порогах… или умерли от голода в этом почти не дающем пропитания регионе?» Большую популярность приобрела версия о том, что исследователей взяло в заложники какое-то туземное племя — довольно распространенная практика. (Когда спустя несколько десятилетий бразильские власти впервые добрались до племени тукахамеи, они обнаружили полдюжины белых пленников.)
В сентябре 1927 года французский инженер Роже Куртвиль объявил, что, путешествуя близ истоков реки Парагвай, в штате Мату-Гросу, он обнаружил Фосетта и его спутников: те жили не как заложники, а как отшельники. «Путешественник околдован джунглями: Фосетт позабыл весь мир ради рая птиц, оленей и прочей дичи», — сообщала «Вашингтон пост». Хотя некоторые сочувствовали явному желанию Фосетта «сбежать из века механики… от промозглых платформ подземки, от сумрачных квартир», — по выражению редакционной статьи в одной американской газете, — другие обвиняли путешественника в том, что он проделал одну из самых грандиозных мистификаций в истории.
Брайан Фосетт, поспешивший встретиться с Куртвилем, счел, что тот «точно описал папу». Однако в каждом новом рассказе Куртвиль менял и сюжет своей истории, и написание собственной фамилии, поэтому Нина яростно бросилась на защиту репутации Фосетта. «Я вся кипела от негодования, когда честь моего мужа стали забрасывать грязью», — писала она, адресуясь к КГО, и замечала Куртвилю: «Ваша история разрослась и видоизменилась, в ней появилось что-то злобное и порочное. Но, благодарение Богу, я, как жена [Фосетта], вижу противоречия в опубликованных вами заявлениях». К тому времени, как она закончила свою кампанию против француза, почти никто уже не доверял ни ему, ни его россказням.
Однако сам вопрос никуда не делся: где же Фосетт и его юные спутники? Нина была убеждена, что муж жив: ведь он уже долгие годы путешествовал в джунглях и остался цел. Но, как и Элси Раймел, теперь она осознавала: с экспедицией наверняка случилось что-то скверное — скорее всего, путешественников похитили индейцы. «Невозможно сказать, как могли подействовать на мальчиков безнадежность и отчаяние», — говорила Нина.
Ее волнение усиливалось, и тут на пороге ее дома на Мадейре возник высокий, безупречно одетый человек. Это был давний соперник Фосетта — доктор Александр Гамильтон Райс. Он прибыл, чтобы утешить ее, и заверил ее в том, что, даже если экспедицию захватили в заложники, Фосетт найдет способ бежать. Если уж о ком не надо беспокоиться в джунглях, так это о вашем полковнике, заявил доктор Райс.
До сих пор Нина противилась отправке спасательного отряда, настойчиво подчеркивая, что Фосетт и ее сын скорее умрут, чем позволят другим погибнуть, но теперь ее паника все росла, и она спросила доктора, не желает ли он отправиться туда. «Нельзя было выбрать лучшего руководителя для такой экспедиции», — заметила она позже. Однако, к изумлению многих коллег, доктор Райс решил отойти от путешествий. Возможно, в пятьдесят лет он ощущал себя слишком старым для этого, особенно после того, как увидел, что произошло с его, казалось бы, неуязвимым конкурентом. Возможно, жена Раиса, потерявшая из-за несчастного случая первого мужа и сына, уговорила доктора не возвращаться в джунгли. А возможно, он просто чувствовал, что как путешественник достиг всего, чего мог достичь.
Между тем Королевское географическое общество провозгласило в 1927 году: «Мы находимся в постоянной готовности оказать помощь любой компетентной и вызывающей доверие» поисковой партии. Хотя общество и предупреждало, что если уж Фосетт «не сумел просочиться сквозь джунгли и выбраться наружу, то едва ли это сумеет кто-либо еще», организацию закидали письмами сотни желающих. Один из них писал: «Мне тридцать шесть лет. Почти абсолютно устойчив к малярии. Рост 5.11 без обуви, тверд, как гвоздь». Другой обещал: «Я готов пожертвовать всем, в том числе и своей жизнью».

Некоторые из добровольцев хотели бежать от домашней рутины. («Мы с женой… решили, что расставание на пару лет принесет нам обоим массу пользы».) Иные надеялись стяжать славу и богатство, подобно Генри Мортону Стэнли, отыскавшему Ливингстона полвека назад. Иных просто привлекала героическая природа этого предприятия: им хотелось увидеть, по выражению одного соискателя, «есть ли во мне задатки истинного человека — или я лишь глина». Юный уэльсец, предлагавший заодно и услуги своих друзей, писал: «По нашему мнению, в этом тихом приключении куда больше героизма, нежели, к примеру, во впечатляющем триумфе Линдберга
[85]
».

В феврале 1928 года Джордж Миллер Дайотт, сорокапятилетний член Королевского географического общества, предпринял первую масштабную попытку спасения Фосетта и его спутников. Дайотт родился в Нью-Йорке, его отец был британцем, а мать — американкой; он испытывал пилотируемые аэропланы вскоре после братьев Райт и был одним из первых, кто поднялся в небо ночью. После Первой мировой, когда он командовал эскадрильей, Дайотт решил оставить авиацию ради путешествий, и, хотя он не очень-то соответствовал образу крепкого искателя приключений, — в нем было пять футов семь дюймов роста, а весил он всего сто сорок фунтов, — он больше полудюжины раз пешком пересекал Анды, а кроме того, бродил по разным частям Амазонии. (В свое время он плавал по реке Сомнения, чтобы удостовериться в справедливости притязаний Теодора Рузвельта, вокруг которых некогда велись жаркие споры.) Кроме того, несколько недель он провел в плену у амазонского племени, нередко раздавливавшего головы своим врагам.
Для прессы исчезновение Фосетта лишь внесло свою лепту в то, что один писатель назвал «романтической историей, на каких строятся газетные империи», — и мало кто так активно пытался поддержать интерес к этому сюжету, как Дайотт. Бывший управляющий директор компании «Трэвел филмз», он стал одним из первых путешественников, прибегнувших к использованию кинокамер; он был наделен инстинктивным актерским чутьем, умея принять нужную позу и разговаривать, точно герой во второразрядном боевике.
Североамериканское газетное объединение спонсировало планируемую им спасательную операцию, которую рекламировало как «приключение, волнующее кровь… Романтика, тайна — и смертельная опасность!». Несмотря на протесты КГО, заявлявшего, что такая шумиха вредит достижению цели, Дайотт намеревался ежедневно отправлять сообщения посредством коротковолнового передатчика и снимать свое путешествие на пленку. Дайотт, который один раз встречался с Фосеттом, объявил, что для того, чтобы достичь успеха, ему понадобится «интуиция Шерлока Холмса» и «опыт охотника на крупную дичь». Он изображал Фосетта и его спутников «разбившими лагерь в каком-то отдаленном уголке первобытного леса, не в силах ни выбраться, ни двинуться дальше. Их неприкосновенный запас пищи наверняка уже давно кончился; их одежда износилась до тряпок или сгнила». В подобной затянувшейся «рукопашной» схватке с дикой природой, добавлял Дайотт, лишь Фосеттова «непревзойденная храбрость сплотит отряд и наполнит его волей к жизни».
Подобно Фосетту, с годами Дайотт разработал собственные уникальные методы исследования. Так, он полагал, что люди миниатюрные — то есть сложенные как он — лучше других способны переносить тяготы жизни в джунглях. «Крупный человек вынужден расходовать слишком много энергии на то, чтобы питать и таскать свою тушу, и у него не остается запаса сил», — пояснял Дайотт журналистам. Кроме того, такому человеку будет «трудно поместиться в каноэ».
Дайотт разослал в несколько американских газет объявление, где сообщал, что подыскивает добровольца — «худого, небольшого роста, крепкого телосложения». «Лос-Анджелес Таймс» снабдила его просьбу броским заголовком: «Дайотту нужен молодой неженатый мужчина для опаснейшего путешествия в джунгли, на поиски ученого. Кандидат должен быть холост, скромен и юн душой и телом». В считаные дни он получил предложения от двадцати тысяч человек. «Они поступают со всего мира, — хвастался Дайотт журналистам. — Англия, Ирландия, Франция, Германия, Голландия, Бельгия, Швеция, Норвегия, Дания, Перу, Мексика… представлены буквально все страны. Письма приходят даже с Аляски». Он отмечал: «Соискатели — из всех слоев общества… Есть заявки от адвокатов, терапевтов, агентов по недвижимости, верхолазов… Из Чикаго написали один акробат и один борец». Дайотт нанял трех секретарей, чтобы те помогали ему отсеивать заявки. Американская еженедельная газета «Индепендент» поражалась: «Возможно, если бы на всех хватило подходящих джунглей и экспедиций, мы бы стали свидетелями великолепного зрелища — как все наше население отправляется на поиски пропавших путешественников, древних цивилизаций и чего-то такого, что, как оно смутно ощущает, отсутствует в его жизни». Нина сообщила КГО, что этот наплыв желающих стал «величайшей похвалой» репутации полковника Фосетта, которая выдержала проверку временем.

Одним из тех, кто прислал заявку на участие в экспедиции, был Роджер Раймел, брат Рэли: сейчас ему было тридцать лет. «Естественно, я
очень
беспокоюсь, — извещал он Дайотта, — и я убежден, что имею такое же право идти туда, как и любой другой». Элси Раймел столь отчаянно хотела найти Рэли, что согласилась с его братом, заметив: «Я не знаю, могу ли я помочь им больше, чем если предложу им услуги моего оставшегося сына».

Однако Дайотт, не желая брать с собой человека с весьма незначительным опытом, вежливо отклонил это предложение. Несколько искательниц приключений также изъявили желание участвовать, но Дайотт был тверд: «Я не могу взять женщину». В конце концов он отобрал четырех закаленных походами людей, которые смогли бы управляться в джунглях с беспроводным радио и кинокамерой.
Дайотт упорствовал в строгом запрете на участие женатых мужчин, настаивая, что они привыкли к «изнеженности и земным благам» и «постоянно думают о своих женах». Однако перед самым отбытием экспедиции из Нью-Йорка он нарушил собственное предписание и сам вступил в брак с женщиной почти вдвое его моложе — Персис Стивенс Райт, которую газеты живописали как «девушку из лонг-айлендского общества».
Пара планировала совместить медовый месяц с плаванием в Рио. Джимми Уокер, мэр Нью-Йорка, пришедший пожелать экспедиции счастливого пути, заявил, что согласие невесты Дайотта на то, чтобы тот рисковал собственной жизнью ради спасения жизней других, «показывает смелость и отсутствие эгоизма, какими должна гордиться нация».
18 февраля 1928 года, в метель, Дайотт и его отряд приехали на тот же пирс в Хобокене, штат Нью-Джерси, откуда три года назад отплыл Фосетт вместе с Джеком и Рэли. Группа Дайотта уже готовилась погрузиться на пароход «Вольтер», когда появилась какая-то встревоженная женщина средних лет, укутанная от бури. Это была Элси Раймел. Она специально прилетела из Калифорнии, чтобы встретиться с Дайоттом, чья экспедиция, как она говорила, «наполняет меня новой надеждой и отвагой». Она вручила ему небольшой сверток — подарок для ее сына Рэли.
Во время плавания в Бразилию команда судна окрестила путешественников «рыцарями Круглого стола». В их честь устроили банкет, отпечатав специальные меню, в которых каждый участник похода величался прозвищем «король Артур», «сэр Галахад» и так далее. Судовой казначей провозгласил: «Позвольте мне пожелать вашему благородному отряду рыцарей удачи и счастливого пути, ура!»

После того как «Вольтер» причалил в Рио, Дайотт попрощался с молодой женой и двинулся вместе со своими спутниками к фронтиру. Там он набрал небольшую армию бразильских помощников и индейских проводников. Вскоре отряд разросся до двадцати шести человек, а на то, чтобы перевезти более трех тонн продуктов и снаряжения, понадобилось семьдесят четыре вола и мула. Один журналист позже описывал их поход как «сафари в стиле Сесиля Б. де Милля
[86]
». Бразильцы же отзывались об этом отряде как о «клубе самоубийц». В июне экспедиция достигла поста Бакаири, на который недавно совершила набег группа кайяпо, убив нескольких его жителей. (Дайотт замечал, что этот форпост представляет собой «подонки цивилизации, смешанные с отбросами дикого мира».) Дайотт остановился там и совершил, по его собственному мнению, настоящий прорыв: он познакомился с индейцем по имени Бернардино, который сказал, что был проводником Фосетта — плыл с ним вместе вниз по реке Курисево, одному из верхних притоков Шингу. В обмен на дары этот Бернардино согласился довести Дайотта до того самого места, до которого он когда-то довел отряд Фосетта. Вскоре после того, как они отправились в путь, Дайотт заметил Y-образные значки, вырезанные на стволах деревьев, — возможно, признак того, что когда-то здесь побывал Фосетт. «Перед нами виднелись отчетливые следы Фосетта, и, подобно своре гончих, мы рвались вперед», — писал Дайотт.

По ночам Дайотт отправлял свои депеши по радио; Североамериканскому газетному объединению их часто передавала Американская лига радиосвязи — радиолюбительская сеть, действовавшая в Соединенных Штатах. Каждая новая подробность триумфально превозносилась в международных информационных бюллетенях: «Дайотт приближается к месту происшествия в джунглях», «Дайотт берет след Фосетта», «Дайотт находит новый ключ к разгадке». Джон Дж. Уайтхед, один из участников экспедиции, писал в дневнике: «История Стэнли и Ливингстона была бы написана совсем иначе, имей они радио». Многие люди по всему миру ловили в эфире новости об экспедиции и слушали как зачарованные. «Я впервые услышала [об этой экспедиции] по своему детекторному приемнику, когда мне было всего одиннадцать», — вспоминала Лорен Макинтайр, американка, которая позже сама стала известной исследовательницей Амазонии.
Потрясенные слушатели узнавали о разного рода ужасах, которые внезапно встречались на пути отряда. В одну из ночей Дайотт сообщил:

Мы набрели на следы на мягкой земле, следы человеческих ног. Мы остановились и стали рассматривать их. Вероятно, здесь прошла группа из тридцати-сорока человек. Через несколько мгновений один из наших бакаири повернулся и произнес голосом, лишенным всякого выражения: «Кайяпо».

Выступив из поста Бакаири, отряд почти месяц пешком двигался на север, пока не достиг поселения индейцев нахуква — одного из многих племен, нашедших прибежище в джунглях близ Шингу. Дайотт писал о нахуква: «Эти новые подданные леса так же первобытны, как Адам и Ева». Некоторые члены племени тепло приветствовали Дайотта и его спутников, но их вождь, Алоике, казалось, был настроен враждебно. «Он бесстрастно разглядывал нас своими маленькими глазками, — рассказывал Дайотт. — Меж его век затаились коварство и жестокость».
Дайотта окружили дети Алоике, и он заметил какой-то предмет, привязанный к нитке, которая висела на шее у одного из мальчиков: латунную пластинку с выгравированными словами «У.С. Сильвер и компания». Это было название британской фирмы, снабжавшей Фосетта экипировкой. Проскользнув в темную хижину вождя, Дайотт зажег фонарь. В углу он заметил солдатский металлический сундучок.
Не имея под рукой переводчиков, Дайотт пытался расспросить Алоике, активно используя язык жестов. Алоике, жестикулируя в ответ, предложил взять сундучок в подарок. Затем он показал, что в свое время проводил трех белых на соседнюю территорию. Дайотт отнесся к этому сообщению с недоверием и настаивал, чтобы Алоике и кто-нибудь из его людей провели его по тому же маршруту. Алоике предупредил, что в той стороне живет кровожадное племя суйя. Каждый раз, когда нахуква слышали слово «суйя», они указывали себе на затылок, точно им отсекали голову. Но Дайотт упорствовал, и Алоике, в обмен на несколько ножей, согласился стать его проводником.
В эту ночь, когда Дайотт и его спутники спали среди индейцев, многие в отряде были неспокойны. «Мы не можем предсказать действий [индейцев], поскольку ничего об этих людях не знаем, кроме одной важной детали: именно в этом районе исчезла экспедиция Фосетта», — писал Уайтхед. Он спал, положив под одеяло винчестер 38-го калибра и мачете.
На следующий день, пока отряд пробивался сквозь лес, Дайотт продолжал задавать вопросы Алоике, и вскоре вождь, кажется, внес в свой рассказ новые подробности. Фосетт и его люди, доверительно сообщил он, были убиты индейцами суйя. «Суйя! Бам-бам-бам!» — вопил вождь, падая на землю, точно мертвый. Эта путаница в показаниях еще больше усилила подозрения Дайотта. Позже он написал: «Обвиняющий перст, похоже, указывал на Алоике».
Однажды, когда Дайотт сообщал о своих последних находках с помощью радиопередатчика, аппарат перестал работать. «Голос из джунглей прервался, — оповещал всех бюллетень САГО. — Непредвиденная авария: радио Дайотта отключилось». Затянувшееся молчание породило волну зловещих домыслов. «Я так боюсь», — признавалась жена Дайотта репортерам.
А между тем у экспедиции подходили к концу запасы продовольствия и воды, и некоторые из ее участников были настолько серьезно больны, что с трудом переставляли ноги. Уайтхед писал: «Не мог есть, слишком сильная лихорадка». Ноги у повара экспедиции распухли, из них сочился гангренозный гной. Дайотт решил продираться вперед, взяв с собой лишь двоих, — в надежде отыскать останки Фосетта. «Помните, — наставлял он Уайтхеда, — если со мной что-то случится, все мои вещи должны отойти жене».
В ночь перед отбытием маленькой поисковой группы один из членов экспедиции Дайотта, индеец, сообщил, что подслушал, как Алоике сговаривается со своими соплеменниками убить Дайотта и похитить его снаряжение. К тому времени Дайотт не сомневался, что нашел убийцу Фосетта. В знак предостережения Дайотт сказал Алоике, что теперь намерен взять с собой весь свой отряд. Наутро Алоике и его люди исчезли.
Вскоре из леса стало выходить множество индейцев из различных племен, обитающих в районе Шингу; они несли луки со стрелами и требовали даров. Каждый час прибывало новое каноэ с новыми туземцами. На некоторых были сверкающие украшения, и при них имелись изящные керамические изделия: это заставило Дайотта предположить, что рассказы Фосетта о некой высокоразвитой древней цивилизации, возможно, имеют под собой основания. Но дальнейшие изыскания проводить было невозможно. Уайтхед выразился об этом так: «Туземцы из всех окрестных племен, тысячи две, постепенно сжимали вокруг нас кольцо».
Дайотт истратил весь запас подарков, и индейцы становились все враждебнее. Он обещал, что на следующее утро даст каждому по топору и по нескольку ножей. После полуночи, когда индейцы, казалось, заснули, Дайотт потихоньку собрал своих людей; они двинулись в путь на экспедиционных лодках. Отчалив от берега, они поплыли по течению. Никто не смел плеснуть веслом. Через несколько мгновений они услышали, как им навстречу плывут несколько индейских каноэ: видимо, эти туземцы тоже направлялись к их лагерю. Дайотт дал знак подвести лодки к самому берегу и залечь. Они затаили дыхание, когда индейцы проплывали мимо.
Наконец Дайотт приказал грести, и путешественники бешено заработали веслами. Одному из техников удалось заставить передатчик работать достаточно долгое время, чтобы успеть отправить краткую депешу: «С сожалением сообщаем: экспедиция Фосетта погибла в руках враждебных индейцев. Наше положение критическое… Нет времени даже передать все подробности по радио. Должны немедленно спуститься вниз по Шингу, иначе нас самих схватят». Затем экспедиция бросила радио и другое тяжелое снаряжение, чтобы ускорить свое бегство. В газетах обсуждали вероятность выживания отряда. «Шансы Дайотта на спасение: 50 на 50», — гласил один из заголовков. Когда Дайотт и его спутники наконец вышли из джунглей, — больные, изможденные, заросшие бородами, искусанные москитами, — их встречали как героев. «Нам хочется купаться в приятной и возбуждающей атмосфере, порожденной всей этой шумихой», — заметил Уайтхед, которого позже наняли рекламировать слабительное «Нуйоль». («Будьте уверены: пусть мне и придется отказаться от массы ценного оборудования, в следующее путешествие я обязательно захвачу с собой побольше „Нуйоля“».) Дайотт выпустил книгу «Тот, кто охотится в джунглях», а в 1933 году снялся в голливудском фильме о собственных приключениях, называвшемся «Золото дикарей».
Но к тому времени рассказ Дайотта начал рассыпаться. Как подчеркивал Брайан Фосетт, трудно поверить, чтобы его отец, который так не хотел, чтобы кто-нибудь знал о его маршруте, оставлял на деревьях вырезанные буквы Y. Снаряжение, которое Дайотт нашел в доме Алоике, могло быть и даром Фосетта, как и утверждал сам Алоике, а возможно, оно досталось индейцам от экспедиции 1920 года, когда Фосетт и Холт вынуждены были бросить почти весь свой груз. И в самом деле, в основе гипотезы Дайотта лежало его предположение о «предательских» наклонностях Алоике — суждение, выведенное главным образом из переговоров на языке жестов и из якобы имевшегося у Дайотта опыта понимания «индейской психологии».
Много лет спустя, когда в этот регион проникли миссионеры и новые путешественники, они описывали Алоике и племя нахуква вполне мирными и дружелюбными людьми. Дайотт исключал вероятность того, что уклончивость Алоике, в том числе и его решение бежать, коренилась в собственном страхе вождя перед белым пришельцем, возглавляющим вооруженную армию. Не забудем и о Бернардино. «Дайотт… должно быть, проглотил все, что ему наговорили: крючок с наживкой, леску и грузило, — писал Брайан Фосетт. — Я говорю так, потому что никакого Бернардино при отцовской экспедиции 1925 года не было». Из последних писем Фосетта явствует, что он взял с собой с поста Бакаири лишь двух помощников-бразильцев: Гарденью и Симау. Вскоре после дайоттовской экспедиции Нина Фосетт сделала официальное заявление, в котором утверждала: «Итак, по-прежнему нет никаких доказательств, что эти три исследователя мертвы».
Элси Раймел, в свою очередь, настаивала, что «никогда не перестанет» верить, что сын вернется. Но втайне она все больше впадала в отчаяние. Подруга писала ей, что для нее вполне естественно было так «упасть духом», но при этом заклинала: «Не теряйте надежды». Подруга заверяла ее, что истинная участь путешественников скоро станет известна.

12 марта 1932 года человек с задумчивыми глазами и темными усами пришел к зданию британского консульства в Сан-Паулу, требуя встречи с генеральным консулом. На нем был спортивный пиджак, полосатый галстук и мешковатые штаны, заправленные в сапоги для верховой езды. Он заявил, что пришел по срочному делу, касающемуся полковника Фосетта.
Его провели к генконсулу Артуру Эбботту, который дружил с Фосеттом. Долгие годы Эбботт упорно верил, что когда-нибудь путешественники могут материализоваться, однако всего несколько недель назад он уничтожил последние письма, которые прислал ему Фосетт, сочтя, что «исчезла всякая надежда когда-нибудь увидеть его опять».
Спустя некоторое время посетитель сделал заявление под присягой. Начиналось оно так: «Меня зовут Стефан Раттэн. Я швейцарский подданный. Я приехал в Южную Америку двадцать один год назад». Далее он объяснил, что почти пять месяцев назад вместе с двумя спутниками охотился близ реки Тапажос, в северозападной части Мату-Гросу, и встретил племя, которое держало у себя пожилого белого человека с длинными желтоватыми волосами. Раттэн рассказал, что позже, когда многие туземцы напились, белый человек, который был одет в шкуры животных, тихонько подобрался к нему.
— Ты друг? — спросил он.
— Да, — ответил Раттэн.
— Я английский полковник, — сообщил человек и стал умолять Раттэна отправиться в британское консульство и рассказать «майору Пейджету», что его держат в плену.
Эбботт знал, что сэр Ральф Пейджет, бывший британский посол в Бразилии, был доверенным лицом Фосетта. Именно Пейджет лоббировал интересы Фосетта в бразильском правительстве, пытаясь найти финансирование для его экспедиции 1920 года. Эти факты, как отмечал Эбботт в письме Королевскому географическому обществу, «были известны только мне и немногим близким друзьям».
Когда Нина Фосетт и Элси Раймел услышали рассказ Раттэна, они решили, что он звучит правдоподобно. Нина заявила, что «не смеет слишком надеяться»; однако она послала телеграмму одному из бразильских информационных агентств, где говорилось, что теперь она убеждена: ее муж «ЖИВ».
Но остальные по-прежнему были настроены скептически. Генерал Рондон после трехчасовой беседы с Раттэном сообщил в своем рапорте, что место, где швейцарский охотник, по его уверениям, обнаружил Фосетта, находится в пятистах милях от того района, где в последний раз видели экспедицию. Сам Пейджет, когда к нему обращались в Англии, выражал удивление, почему Раттэну позволили покинуть племя, тогда как Фосетта вынудили остаться в плену.
Однако Эбботт был убежден в искренности Раттэна, особенно после того, как тот поклялся спасти Фосетта, не требуя за это вознаграждения. «Я обещал полковнику Фосетту привести помощь, и это обещание должно быть исполнено», — заявил Раттэн. Вскоре швейцарский охотник отправился в путь вместе с двумя спутниками, один из которых был репортером, поставлявшим заметки для синдиката Юнайтед Пресс. Троица несколько недель пробиралась сквозь джунгли, а затем, дойдя до реки Аринус, построила из коры несколько каноэ. В сообщении от 24 мая 1932 года, когда экспедиция вот-вот должна была вступить на земли враждебно настроенных индейцев, репортер писал: «Раттэн так и рвется дальше. Он зовет: „Все на борт!“ Нам пора». Больше об этих троих никто ничего не слышал.
Вскоре пятидесятидвухлетний английский актер Альберт де Уинтон прибыл в Куябу, поклявшись найти Фосетта — мертвым или живым. Незадолго до этого Уинтон сыграл несколько второстепенных ролей в голливудских фильмах — в том числе в «Короле джунглей». По словам «Вашингтон пост», Уинтон «отверг фальшивые киноужасы ради реальных ужасов джунглей». Надев новенькую форму для сафари, повесив на пояс кобуру с пистолетом и закурив трубку, он устремился в дикий край. Жительница города Оранж, штат Нью-Джерси, объявлявшая себя «американским представителем» Уинтона, снабжала КГО новостями на специальной бумаге с вытисненным заголовком: «Экспедиция Альберта де Уинтона в неизведанные бразильские джунгли в поисках полковника П.Г. Фосетта». Через девять месяцев после того, как Уинтон проник в джунгли, он выбрался из них — осунувшийся, в лохмотьях. 4 февраля 1934 года в газетах появилась его фотография с подписью: «Альберт Уинтон, актер из Лос-Анджелеса. Нет, он не загримировался для новой роли: так отразились на нем девять месяцев пребывания в дебрях Южной Америки». Передохнув в Куябе, где он посетил музей, в котором имелась посвященная Фосетту экспозиция, Уинтон вернулся в район Шингу. Прошло несколько месяцев — от актера не было ни слуху, ни духу. И вот в сентябре индейский гонец выбежал из леса со смятой запиской от Уинтона. В ней тот сообщал, что его захватили индейцы, и молил: «Пожалуйста, пришлите помощь». Дочь Уинтона известила КГО об «этом прискорбном повороте событий» и в отчаянии просила, чтобы кто-нибудь из общества спас ее отца. Но Уинтона тоже больше никогда не видели. Лишь несколько лет спустя бразильские власти узнали от индейцев из этого района, что двое членов племени камаюра некогда обнаружили Уинтона, голого и полубезумного, в каноэ, плывущем по течению. Один из камаюра разбил ему голову дубинкой, а потом забрал его винтовку.
Но все эти истории мало охлаждали пыл все новых и новых полчищ путешественников, пытавшихся отыскать Фосетта или город Z. Были экспедиции немцев, итальянцев, русских, аргентинцев. Отправлялась на поиски старшекурсница Калифорнийского университета, специалист по антропологии. Или американский солдат, когда-то воевавший вместе с Фосеттом на Западном фронте. Или Питер Флеминг, брат Яна Флеминга, создателя Джеймса Бонда. В 1934 году бразильское правительство, устав от наплыва поисковых партий, издало указ, запрещающий подобные экспедиции, если у них нет специального разрешения властей страны; однако путешественники продолжали прибывать, с разрешением или без оного.
Достоверной статистики в этом вопросе не существует, однако, по одной из недавних оценок, такие экспедиции привели к гибели целых ста человек. Студентка Калифорнийского университета, которая стала в 1930 году одной из первых женщин-антропологов, проникших в этот регион с исследовательскими целями, сумела выбраться из джунглей — лишь для того, чтобы спустя несколько лет умереть от инфекции, которую подхватила в Амазонии. В 1939 году другой американский антрополог повесился на дереве в джунглях. (Оставив послание: «Индейцы хотят отобрать мои записи… А они очень ценные, их можно продезинфицировать и отправить в музей. Я хочу, чтобы моя семья думала, что я умер в индейской деревне от естественных причин».) У одного из искателей в джунглях умер от лихорадки брат. «Я пытался спасти его, — сообщал он Нине. — Но, к несчастью, я ничего не мог поделать, и мы похоронили его на берегу Арагуаи».
Подобно Раттэну и Уинтону, другие путешественники, казалось, бесследно исчезали с лица земли. В 1947 году, по сведениям преподобного Джонатана Уэллса, миссионера, работавшего в Бразилии, из джунглей прилетел почтовый голубь с запиской, отправленной тридцатидвухлетним новозеландским учителем Хью Маккарти, который помешался на поисках Z. Уэллс рассказывал, что встречал Маккарти в своей христианской миссии в Мату-Гросу, на восточном краю фронтира, и предупреждал его, что тот погибнет, если отправится в лес один. Когда Маккарти отказался повернуть назад, Уэллс дал ему семь почтовых голубей для того, чтобы отправлять сообщения; учитель поместил их в плетеные корзины на своем каноэ. Первая записка пришла спустя шесть недель. В ней говорилось: «После несчастного случая я еще плоховато себя чувствую, но опухоль на ноге постепенно уменьшается… Завтра я выдвигаюсь, чтобы продолжить поход. Мне говорят, что горы, которые я ищу, всего в пяти днях пути отсюда. Да хранит вас Господь. Хью». Через полтора месяца к Уэллсу прилетел другой голубь с новым посланием. «Я… нахожусь в ужасном положении, — писал Маккарти. — Уже давно я оставил каноэ и выбросил винтовку, поскольку в джунглях она бесполезна. Запасы еды у меня истощились, и я питаюсь ягодами и дикими фруктами». Последняя весть от Маккарти пришла в третьей записке, где было сказано: «Моя работа закончена, и я умираю счастливым, зная, что моя вера в Фосетта и в его затерянный Золотой город не была напрасной».

Нина внимательно следила за всеми этими попытками распутать то, что она именовала «загадкой Фосетта». Она превратилась в своего рода сыщика, просеивающего документы и изучающего старые путевые дневники Фосетта под увеличительным стеклом. Один из гостей рассказывал, как она сидела перед картой Бразилии, держа в руке карандаш; вокруг нее были разбросаны последние письма и фотографии мужа и сына; рядом лежало и ожерелье из ракушек, которое Джек прислал ей с поста Бакаири. По ее просьбе КГО сообщало ей обо всех свидетельствах очевидцев или слухах, касавшихся судьбы экспедиции. «Вы всегда твердо верили, что можете оценить значение этих свидетельств лучше, чем кто-либо другой», — писал ей чиновник КГО. Настойчиво заявляя, что она путем «тренировок» научилась сохранять беспристрастность, Нина вновь и вновь выступала как арбитр, высказывающий мнение обо всех поступающих данных. Однажды, после того как один немецкий искатель приключений заявил, что якобы видел Фосетта живым, она с горечью написала, что у этого человека «больше одного паспорта, по крайней мере три псевдонима, к тому же при нем нашли целую пачку газетных вырезок!».
Несмотря на свои усилия оставаться над схваткой, она признавалась своему другу Гарольду Ларджу после того, как распространились слухи о том, что отряд Фосетта зверски убили индейцы: «Мое сердце истерзано этими чудовищными рассказами, которые я вынуждена читать, и воображение рисует мне самые мрачные картины того, что могло случиться. Требуется вся сила воли, чтобы изгнать из своих мыслей такие ужасы, и эти изматывающие, жестокие мучения просто невероятны». Еще один друг Нины сообщал Королевскому географическому обществу, что «леди Фосетт страдает сердцем и душой».
В своих папках Нина обнаружила пакет с письмами, которые Фосетт писал Джеку и Брайану, когда был в 1907 году в своей первой экспедиции. Она дала их Брайану и Джоан — чтобы, как она пояснила Ларджу, «они по-настоящему поняли, какой личностью был человек, от которого они происходят». Она добавляла: «Я много о нем думаю сегодня, в день его рождения».

К 1936 году почти все, в том числе и Раймелы, пришли к выводу, что отряд погиб. Эдвард, старший брат Фосетта, писал КГО: «Я буду действовать исходя из убеждения, которого придерживаюсь уже давно: они умерли много лет назад». Однако Нина отказалась смириться с мыслью, что ее муж может никогда не вернуться назад и что когда-то она согласилась отправить сына на смерть. «Я — из тех немногих, кто
верит
», — объявляла она. Лардж называл ее «Пенелопой», ожидающей «возвращения Одиссея».

Подобно Фосеттовым поискам Z, желание Нины найти пропавших путешественников стало навязчивым. «Возвращение мужа — все, чем она сейчас живет», — писал ее друг генеральному консулу в Рио. У Нины почти не было денег, кроме скудных остатков пенсии Фосетта и небольшого содержания, которое Брайан высылал ей из Перу. Шли годы, а она, старея под их гнетом, жила словно нищий бродяга, блуждая со своей пачкой статей, где упоминался Фосетт, — между Перу, где был дом Брайана, и Швейцарией, где поселилась Джоан со своим мужем Жаном де Монте, который работал инженером, и четырьмя детьми, в числе которых была и Ролетт. Чем больше окружающие сомневались в том, что путешественники уцелели, тем отчаяннее Нина цеплялась за любые доказательства в пользу своей теории. Когда в 1933 году один из Фосеттовых компасов внезапно всплыл на посту Бакаири, она уверяла, что это ее муж недавно подбросил его туда, чтобы показать, что он жив, хотя, как подчеркивал Брайан, отец наверняка просто оставил там эту вещь перед тем, как двинуться дальше. «У меня такое впечатление, — писала Нина своему агенту в Бразилии, — что полковник Фосетт не раз подавал знаки о своем существовании, и никто — кроме меня — не понимал их значения». Иногда она подписывала свои послания так: «Верьте мне».

В тридцатых годах Нина стала получать сообщения из нового источника — от миссионеров, пробивавшихся в район Шингу и дававших обет обратить в христианство тех, кого один из них называл «самыми первобытными и непросвещенными из всех южноамериканских индейцев». В 1937 году Марта Л. Мених, американский миссионер, пешком пробиралась сквозь джунгли, веки у нее распухли от укусов клещей; она твердила обет Господень — «И се, Я с вами во все дни до скончания века»,
[87]
— когда, как она уверяла, ей довелось совершить необыкновенное открытие: в деревне куйкуро она встретила мальчика с бледной кожей и ярко-голубыми глазами. В племени ей сообщили, что это сын Джека Фосетта от индейской женщины. «В нем прослеживаются черты английской сдержанности и подтянутости, а индейская кровь сказывается в том, что при виде лука со стрелами или реки он сразу превращается в дитя джунглей», — позже писала Мених. Она добавляла, что предложила взять мальчика с собой, чтобы предоставить ему возможность «не только выучить отцовский язык, но и жить вместе с народом своего отца». Однако племя отказалось его отпустить. Другие миссионеры также сообщали подобные истории о белом ребенке в джунглях — который, по словам одного из них, «стал, вероятно, самым знаменитым мальчиком на всей Шингу».

В 1943 году Ассис Шатобриан, бразильский мультимиллионер, владевший целым конгломератом газет и радиостанций, отправил Эдмара Мореля, репортера одного из своих таблоидов, на поиски «внука Фосетта». Через несколько месяцев Морель вернулся вместе с семнадцатилетним подростком со снежно-белой кожей. Мальчика звали Дулипе. Его с ликованием встретили как внука полковника Перси Гаррисона Фосетта. Газеты окрестили его «белым богом Шингу».
Это открытие возбудило шум по всему миру. Дулипе, полный робости и волнения, фотографировался для журнала «Лайф» и бродил по Бразилии, точно ходячий карнавальный аттракцион — «уродец», по выражению журнала «Тайм». Зрители набивались в залы кинотеатров, выстраивались в очереди, протягивавшиеся на целый квартал, — лишь бы увидеть кадры, на которых он был изображен в джунглях, голый и бледный. (Когда к КГО обратились с вопросами касательно Дулипе, оно флегматично ответило, что подобные «вопросы в известной мере находятся вне сферы научных интересов нашего общества».) Морель звонил Брайану Фосетту в Перу, спрашивая, не желают ли он и Нина усыновить молодого человека. Но когда те внимательно изучили фотографии Дулипе, Нина поразилась.
— Ты заметил, какие у него глаза? — спросила она у Брайана.
— Прищуренные, словно он глядит на яркий свет.
— По-моему, он похож на альбиноса, — заявила она.

Позже это подтвердили медицинские обследования. И действительно, в основе многих легенд о белых индейцах лежат случаи альбинизма. В 1924 году Ричард О. Марш, американский путешественник, позже занимавшийся поисками Фосетта, объявил, что не только заметил во время экспедиции в Панаму трех «белых индейцев», но и привез три «живых образца» в качестве доказательства. «У них золотистые волосы, синие глаза и белая кожа, — отмечал Марш. — Тело у них покрыто светлыми волосами, длинными и шелковистыми. Они… выглядят как самые первобытные белые скандинавы». После того, как его судно пришвартовалось в Нью-Йорке, Марш вывел трех детей — двух испуганных белокожих индейских мальчиков десяти и шестнадцати лет и бледнолицую четырнадцатилетнюю индианку по имени Маргерита — к толпе зевак и фотографов. Ученые со всей страны — из Бюро американской этнографии, Музея американских индейцев, Музея Пибоди,
[88]
Американского музея естествознания, Гарвардского университета, — собрались в номере отеля «Уолдорф-Астория», чтобы увидеть выставленных на обозрение детей, осмотреть и всячески изучить их тела. «Пощупал шею у девочки», — сообщал один из ученых. Марш предполагал, что эти юные индейцы — «реликты палеолитического человека». После этого «Нью-Йорк таймс» поместила заголовок: «Ученые заявляют: белые индейцы существуют». Самих индейцев держали в сельском доме под Вашингтоном, чтобы они были «ближе к природе». Лишь позже было убедительно доказано, что эти дети, как и многие панамские индейцы архипелага Сан-Блас, были альбиносами.

Судьба Дулипе оказалась трагической. Его вырвали из родного племени, а скоро он перестал служить коммерческим аттракционом, и его бросили на улицах Куябы. Там, по слухам, «белый бог Шингу» умер от алкоголизма.
В конце 1945 года Нине было уже семьдесят пять, она страдала от мучительного артрита и анемии. Чтобы передвигаться, ей требовалась палка, а иногда и две, и она жаловалась, что у нее «нет дома, нет никого, кто помог бы мне или хотя бы примирил меня с тем, что я — калека!».
Еще раньше Брайан писал ей: «Того, что ты пережила, хватило бы, чтобы сокрушить дух дюжины человек, но, что бы ты ни чувствовала, ты… всегда переносила это с улыбкой, долго принимая печальную ношу, которую обрушивала на тебя Судьба, и относясь к ней так, что я ужасно гордился тем, что я — твой сын. Вероятно, ты — какое-то сверхъестественное существо, иначе боги не подвергли бы тебя такому испытанию, и ты, несомненно, получишь за это Величайшую Награду».
В 1946 году, когда все-таки всплыло еще одно сообщение о том, что трое путешественников живы и находятся в районе Шингу, — на сей раз заявлялось, что Фосетт — одновременно «и пленник, и вождь индейцев», — Нина была уверена, что наконец получила свою награду. Она дала клятву возглавить спасательную экспедицию, даже если «это будет означать для меня верную смерть!». Однако этот рассказ оказался очередной фальшивкой.
И даже в 1950 году Нина настойчиво уверяла, что не удивится, если путешественники вдруг войдут в ее дверь: муж, которому сейчас восемьдесят два, сын, которому сорок семь. Однако в апреле 1951 года Орландо Вильяс Боас, правительственный чиновник, уважаемый многими защитник прав амазонских индейцев, объявил, что индейцы калапало признались: члены их племени некогда убили этих трех исследователей. Более того, Вильяс Боас провозгласил, что у него имеется и доказательство — кости полковника Фосетта.

 

Глава 23
Кости полковника

— Вождь калапало будет встретиться с нами, — сказал мне Паулу, передавая послание из джунглей, которое он поймал по рации. Переговоры, добавил он, пройдут неподалеку от поста Бакаири — в Канаране, маленьком городке на фронтире, у южных границ национального парка Шингу. Когда вечером мы прибыли в город, он был охвачен эпидемией лихорадки денге, и многие телефонные линии вышли из строя. Но при этом Канарана отмечала свое двадцатипятилетие, и по всему городу гремели, точно ружейные выстрелы, фейерверки. В начале восьмидесятых бразильское правительство, продолжая колонизацию индейских территорий, направило сюда самолетами ковбоев — в основном с немецкими корнями, — чтобы заселить этот отдаленный край. Хотя городок оторван от внешнего мира, главные улицы в нем неожиданно широки — точно автострады. Я понял причину, лишь увидев фотографию, на которой один из постояльцев паркует свой самолет перед местной гостиницей: многие годы этот город был столь труднодоступен для приезжих, что улицы служили еще и взлетно-посадочными полосами. Как мне сказали, даже в наше время тут можно посадить самолет прямо посреди дороги, а на главной площади возвышается пассажирский лайнер — единственный в городе памятник.
Важуви, вождь калапало, появился в нашей гостинице в сопровождении двух человек. У него было загорелое, изборожденное глубокими морщинами лицо; казалось, ему под пятьдесят. Как и его спутники, ростом он был примерно пять футов шесть дюймов; все они отличались мускулистыми руками. У него была традиционная стрижка «под горшок», волосы заканчивались высоко над ушами. В районе Шингу туземцы часто обходятся без одежды, но ради визита в город Важуви облачился в хлопковую рубашку с треугольным вырезом и выгоревшие на солнце джинсы, свободно болтавшиеся у него на бедрах.
Когда мы представились и я объяснил, почему решил посетить Шингу, Важуви поинтересовался:
— Ты из семьи полковника?
Я уже привык к такому вопросу, хотя на сей раз он, казалось, имел под собой кое-какие основания: индейцев калапало обвиняют в убийстве Фосетта — деянии, которое может потребовать от родственников мести. Когда я объяснил, что я журналист, Важуви явно успокоился.
— Я расскажу тебе правду про эти кости, — пообещал он. И добавил, что деревня желает получить сумму в пять тысяч долларов.
Я объяснил, что у меня нет таких денег, и попытался воззвать к идее культурного обмена. Один из калапало шагнул ко мне и заявил:
— Духи сказали мне, что ты придешь и что ты богатый.
Другой калапало добавил:
— Я видел картинки ваших городов. У вас слишком много машин. Ты должен дать нам машину.
Один из индейцев вышел из гостиницы и вскоре вернулся с еще тремя соплеменниками. Каждые несколько минут появлялся новый индеец, и вскоре комнату заполнило больше дюжины калапало, старых и молодых, и все они обступили меня и Паулу.
— Откуда они взялись? — спросил я у Паулу.
— Не знаю, — ответил он.
Важуви предоставил остальным спорить и торговаться. По мере развития переговоров многие из калапало делались все враждебнее. Они стали наступать на меня, называя меня лжецом. Наконец Важуви поднялся и произнес:
— Поговори со своим вождем в Соединенных Штатах, и потом мы опять с тобой поговорим, через несколько часов.
Он вышел из комнаты, и остальные члены его племени последовали за ним.
— Не волнуйтесь, — утешил меня Паулу. — Они нас жмут, мы жмем в ответ. Так это всегда делается.
Обескураженный, я поднялся к себе в номер. Через два часа Паулу позвонил мне по гостиничному телефону.
— Пожалуйста, спускаться вниз, — пригласил он. — Думаю, я договориться.
Важуви и другие калапало стояли в вестибюле. Паулу сообщил мне, что Важуви согласился провести нас в национальный парк Шингу, если мы оплатим дорогу и припасы общей стоимостью несколько сот долларов. Я пожал руку вождю, и не успел я оглянуться, как его люди стали хлопать меня по плечу, расспрашивая о моих родных, словно мы встретились впервые.
— Теперь будем говорить и есть, — объявил Важуви. — Все хорошо.
На следующий день мы подготовились к выходу. Чтобы добраться до одного из самых крупных верхних притоков Шингу, реки Кулуэни, нам нужна была машина еще мощнее, так что после обеда мы распрощались с нашим водителем, который, казалось, отправился домой с облегчением.
— Надеюсь, вы найдете этот ваш город Y, который вы ищете, — проговорил он.
После его отбытия мы взяли напрокат грузовик с откидными бортами и колесами вроде тракторных. Когда разнесся слух, что грузовик идет в Шингу, из всех углов повылезали индейцы, неся детей и узелки с вещами, спеша забраться в кузов. Всякий раз, когда казалось, что места больше нет, втискивался еще один человек. После обеда полил дождь, и мы тронулись в путь.
Судя по карте, до Кулуэни было всего шестьдесят миль. Но по такой скверной дороге ни я, ни Паулу в жизни не ездили: вода в лужах доходила до днища, и иногда перегруженный грузовик опасно кренился на одну сторону. Мы ехали со скоростью не больше пятнадцати миль в час, иногда останавливаясь, сдавая назад и потом снова продвигаясь вперед. Леса здесь тоже свели. Некоторые участки недавно выжгли, и я видел останки деревьев на протяжении многих миль; их почерневшие ветви, точно руки, тянулись к обнажившемуся небу.
Наконец, по мере приближения к реке, начал появляться настоящий лес. Деревья обступали нас все теснее, сеть ветвей заслоняла ветровое стекло. Сучья постоянно стучали о борта. Водитель включил передние фары, и их свет заплясал над землей. Спустя пять часов мы добрались до ограды из колючей проволоки: это была граница национального парка Шингу. Важуви сказал, что отсюда всего полмили до реки, а там мы сможем доплыть на лодке до деревни калапало. Но грузовик вскоре увяз в грязи, что заставило нас временно снять с него свое снаряжение, чтобы уменьшить вес; когда мы дотащились до реки, под пологом деревьев стояла непроглядная темень. Важуви заметил, что нам придется переждать, а потом уже переправляться на другой берег. «Слишком опасно, — изрек он. — В реке много бревен и сучьев. С ними надо считаться».
Мою кожу покалывали москиты; кричали попугаи ара, стрекотали цикады. У нас над головой завывали какие-то существа.
— Не волнуйтесь, — успокоил меня Паулу. — Просто мартышки.
Мы прошли чуть дальше и увидели хижину; Важуви толкнул дверь, и она со скрипом отворилась. Он провел нас внутрь и стал рыскать по сторонам, пока не зажег свечу, озарившую маленькую комнатку с крышей из рифленого железа и земляным полом. В середине стоял деревянный столб, и Важуви помог мне и Паулу подвесить гамаки. Хотя одежда у меня была все еще мокрая от пота и дорожной грязи, я улегся, пытаясь укрыть лицо от москитов. Через какое-то время свеча погасла, и я покачивался в темноте, слушая потрескивание цикад и каркающие звуки, издаваемые обезьянами.
Я задремал, но вдруг проснулся, почувствовав что-то у самого уха. Я открыл глаза и вздрогнул: на меня уставились пятеро голых мальчишек с луками и стрелами. Увидев, что я зашевелился, они расхохотались и выбежали вон.
Я сел в гамаке. Паулу и Важуви стояли у костра, кипятя воду.
— Сколько времени? — спросил я.
— Пять тридцать, — ответил Паулу. Он протянул мне несколько крекеров и жестяной стаканчик с кофе. — Дорога еще длинная, — предупредил он. — Вам надо что-то есть.
Наскоро позавтракав, мы вышли наружу, и при свете дня я увидел, что мы находимся в небольшом лесном лагере у реки Кулуэни. На берегу стояли две алюминиевые плоскодонки, куда мы и погрузили снаряжение. Каждая лодка была футов двенадцать длиной, и снаружи к ней был привешен мотор: новшество, появившееся на Шингу лишь в последние годы.
Мы с Паулу и наш проводник-калапало забрались в одну лодку, а Важуви со своей семьей сел в другую. Обе посудины помчались вверх по реке, двигаясь бок о бок. Дальше к северу начинались пороги и водопады, но здесь безбрежная оливково-зеленая вода была спокойной. По берегам стеной стояли деревья, ветви у них были скрючены, точно старцы, листья касались воды. Через несколько часов мы вытащили лодки на берег. Важуви велел нам собрать вещи, и мы поднялись вслед за ним по короткой тропинке. Он помедлил и затем гордо махнул рукой перед собой.
— Калапало, — объявил он.
Мы стояли на краю круглой площади, имевшей в окружности больше сотни ярдов и усеянной домами, во многом совпадавшими с описаниями старухи на посту Бакаири. По форме они напоминали корпуса кораблей, перевернутые вверх дном; казалось, они не построены, а сплетены — из листьев и дерева. Внутри они были покрыты соломой — везде, кроме задней и передней двери. Обе двери в каждом строении были низенькие, чтобы, как мне объяснили, не пускать в дом злых духов.
По площади прогуливались несколько десятков людей. Многие из них были без всякой одежды, а некоторые украсили тело затейливыми украшениями и узорами: ожерельями из обезьяньих зубов, завитушками черной краски, добываемой из фрукта под названием генипап, полосами красной краски из ягод уруку. Женщины в возрасте от тринадцати до пятидесяти носили свободные хлопковые платья, верхняя часть которых болталась вокруг талии. Большинство тех мужчин, что не были голыми, носили обтягивающие плавки из спандекса, точно пловцы на Олимпиаде. Хорошая физическая форма явно считалась тут большим достоинством. Я заметил, что у некоторых детей икры и бицепсы туго обтянуты повязками, точно у раненых, — чтобы подчеркнуть мышцы.
— У нас это знак красоты, — пояснил Важуви.
В племени по-прежнему совершали убийства детей, которые казались калеками или неполноценными, хотя сейчас эта практика не так распространена, как прежде.
Важуви ввел меня в свой дом — темное помещение, заполненное дымом костра. Он представил меня двум привлекательным женщинам с черными как уголь волосами, спадавшими на их голые спины. У женщины постарше на плечах имелась татуировка в виде трех вертикальных полосок, а у той, что была помоложе, на шее висело ожерелье из поблескивающих белых ракушек.
— Мои жены, — объявил Важуви.
Вскоре из тени стали появляться все новые и новые люди: дети и внуки, зятья и невестки, тетушки и дядюшки, братья и сестры. Важуви сообщил, что в доме живет почти двадцать человек. Он казался скорее даже не домом, а отдельной деревней. В центре помещения, у столба, поддерживающего крышу, с которой свисали сушившиеся кукурузные початки, одна из дочерей Важуви стояла на коленях перед большим деревянным ткацким станком и делала гамак, рядом с ней мальчик, опоясанный ремнем с голубыми бусинами, держал искусно разрисованный яркими красками керамический горшок с рыбой, а рядом с ним пожилой охотник на скамье из твердого дерева, вырезанной в форме ягуара, сидел, затачивая пятифутовой длины стрелу. Фосетт писал о южной части бассейна Амазонки: «Весь этот регион пропитан самыми любопытными индейскими традициями», которые «не могут быть ни на чем не основаны», а значит, в этих местах существовала «великая некогда цивилизация».
В деревне жили около ста пятидесяти человек, и они были четко разбиты на социальные слои. Это были не какие-нибудь кочующие охотники и собиратели. Вождями здесь становятся по крови, подобно королям Европы. Существуют табу по части рациона, запрещающие туземцам есть большинство видов звериного мяса, в том числе тапира, оленя и кабана. Эти диетические ограничения, едва ли не самые строгие в мире, пожалуй, противоречат расхожему представлению, что индейцам постоянно угрожает смерть от голода. В период полового созревания мальчиков и девочек держат в строгой изоляции друг от друга, и в этот период особый наставник обучает их ритуалам и обязанностям взрослых. (Сына вождя, который должен стать его наследником, отделяют от других на срок до четырех лет.) Дайотт, во время своего путешествия по району Шингу вместе с Алоике, проходил через деревню калапало и был настолько поражен увиденным, что написал: «Есть основания верить, что рассказы Фосетта о забытой цивилизации имеют под собой фактическую подоплеку».
Я спросил у Важуви, не слышал ли он о том, что жители этого региона («шингуанос») некогда произошли от более крупной цивилизации, — или что в окрестных джунглях имеются какие-нибудь заметные развалины. Он покачал головой. Тем не менее одна из легенд гласит: когда-то дух по имени Фици-Фици прокопал здесь гигантские рвы. («Повсюду, где он видел удобное место для житья, Фици-Фици прорывал длинные, глубокие канавы и оставлял там часть своих людей, а сам продолжал путь».)
Пока мы разговаривали с Важуви и Паулу, в дом вошел человек по имени Ваните Калапало и уселся подле нас. Казалось, он был чем-то подавлен. Он объяснил, что его работа — охранять один из постов в резервации. Вчера к нему явился индеец и сказал: «Слушай, Ваните. Белые люди строят что-то в Афасукугу». Слово «Афасукугу» означает «место, где живут большие кошки»: шингуанос верят, что на этом месте были созданы первые люди. Ваните взял палку и начертил на земляном полу что-то вроде карты.
— Вот Афасукугу, — пояснил он. — У водопада.
— Это за пределами парка, — добавил вождь. — Но это священное место.
Я вспомнил: Фосетт обмолвился в одном из своих последних писем, что узнал от индейцев о священном водопаде в этих краях и что он намерен его посетить.
Ваните продолжал свой рассказ:
— Тогда я сказал: «Я пойду с тобой в Афасукугу, но ты сумасшедший. Никто не станет ничего строить там, где живут ягуары». Но когда я туда пришел, я увидел, что водопад разрушили. Его взорвали тридцатью кило динамита. Это было такое красивое место, а теперь его нет. И я спросил у человека, который там работал: «Что вы делаете?» И он мне сказал: «Строим плотину для гидроэлектростанции».
— Это посреди реки Кулуэни, — добавил Важуви. — Вся вода оттуда течет в наш парк, на нашу территорию.
Ваните, возбуждавшийся все больше, казалось, не слышал вождя.
— Человек из правительства Мату-Гросу приехал на Шингу и сказал нам: «Не беспокойтесь. Эта плотина вам не повредит». И предложил каждому из нас деньги. Вождь другого племени взял деньги, и теперь племена воюют друг с другом. Для меня деньги ничего не значат. Река была тут тысячи лет. Мы не живем вечно, а река — живет. Реку сделал бог Тауги. Она дает нам еду, лекарства. Видите — у нас нет колодца. Мы пьем воду прямо из реки. Как мы будем без нее жить?
Важуви произнес:
— Если они сделают как хотят, река исчезнет, а с ней — весь наш народ.
Все наши поиски Фосетта и города Z вдруг показались мне смехотворными на фоне этой истории: еще одно племя стояло на грани исчезновения. Но позже, ночью, после того как мы искупались в реке, Важуви сказал, что должен сообщить мне и Паулу кое-что насчет тех англичан. Назавтра он обещал отвезти нас на лодке к тому месту, где когда-то нашли те самые кости. Перед тем как улечься спать, он прибавил:
— Есть много такого, что знает про этих англичан только народ калапало.

На следующее утро, пока мы собирались в путь, одна из девочек в доме сняла кусок ткани с большого предмета, стоявшего в углу комнаты, возле набора масок. Нам открылся телевизор: он был подключен к единственному электрогенератору в деревне.

Девочка повернула ручку, уселась на земляной пол и стала смотреть мультфильм про какую-то птицу с пронзительным голосом, похожую на Вуди-дятла.
[89]
В считаные минуты вокруг телевизора сгрудились не меньше двадцати ребятишек, живущих в деревне, и даже несколько взрослых.

Когда за мной пришел Важуви, я спросил, давно ли у него появился телевизор.
— Несколько лет назад, — ответил он. — Поначалу все просто глядели в него как зачарованные. Но теперь я слежу за генератором, и этот ящик включен только на несколько часов в неделю.
Некоторые из мужчин, смотревших телевизор, подхватили свои луки и стрелы и отправились на охоту. А мы с Паулу пошли к реке вслед за Важуви и одним из его сыновей, которому было пять лет.
— Думаю, мы поймаем себе обед, как делают калапало, — проговорил Важуви.
Мы забрались в одну из моторок и двинулись вверх по течению. Солнце поднималось, и туман, окутывавший лес, медленно рассеивался. Река, темная и мутная, иногда стискивалась в стремнину, настолько узкую, что ветки деревьев нависали у нас над головой, точно мосты. В конце концов мы выплыли в заводь, усеянную плавающими листьями.
— Зеленая лагуна, — объявил Важуви.
Он заглушил мотор, и лодка тихо заскользила по воде. Крачки с желтыми клювами порхали среди кедров и деревьев красных пород, ласточки чертили зигзаги над лагуной — ослепительно-белые пятнышки на зеленом одеяле. Квохтала и вскрикивала пара попугаев ара, а на берегу стоял олень, безмолвный и неподвижный, как здешняя вода. Маленький кайман быстро карабкался вверх по берегу.
— В джунглях всегда надо быть осторожным, — предупредил Важуви. — Я слушаю свои сны. Если мне снится опасность, я остаюсь в деревне. С белыми случается много плохих вещей, потому что они не верят своим снам.
Шингуанос знамениты своим умением добывать рыбу с помощью луков и стрел: туземцы безмолвно застывают на носу каноэ — в позе, которую Джек и Рэли с восторгом ловили фотоаппаратом, а потом посылали снимки в Музей американских индейцев. Однако Важуви с сыном достали лески и насадили на крючки наживку. Потом они раскрутили лески над головой, точно лассо, и запустили крючки в центр лагуны, где те и стали плавать.
Вытягивая леску, Важуви сообщил, указывая на берег:

— В той стороне и выкопали кости.
[90]
Только это были кости не Фосетта, а моего дедушки.

— Твоего дедушки? — переспросил я.
— Да. Мугика, вот как его звали. Он уже был мертвый, когда Орландо Вильяс Боас начал спрашивать про Фосетта. Орландо хотел защитить нас от всех белых, которые сюда приходят, и он сказал народу калапало: «Если найдете длинный скелет, я каждому подарю по ружью». А мой дед был один из самых высоких в нашей деревне. Так что некоторые люди в деревне решили выкопать его кости, зарыть их возле этой лагуны и сказать, что это Фосеттовы.
В это время у его сына клюнуло. Он помог мальчику вытянуть леску, и серебристо-белая рыбка выпрыгнула из воды, бешено извиваясь на крючке. Я наклонился, чтобы осмотреть ее, но Важуви оттолкнул меня и начал охаживать рыбу палкой.
— Пиранья, — пояснил он.
Я смотрел на рыбку с низко посаженной челюстью, лежавшую на алюминиевом дне нашей лодки. Важуви открыл ей рот ножом, обнажив ряды сцепленных зубов — зубов, которыми индейцы иногда скоблят себе тело во время ритуалов очищения. Вытащив крючок, он продолжал рассказ:
— Моего отца, Таджуи, тогда не было в деревне, и он очень разозлился, когда узнал, что сделали эти люди. Но кости уже увезли.
Пожалуй, его историю подтверждает и еще одно доказательство. Как отметил в свое время Брайан Фосетт, многие калапало излагали противоречивые версии по поводу того, как именно были убиты путешественники: одни говорили, что их забили дубинками, другие настаивали, что их с большого расстояния подстрелили из луков. Кроме того, калапало уверяли, что Фосетта умертвили, потому что он не принес никаких даров и шлепнул туземного мальчика, однако это шло вразрез с давним обыкновением Фосетта мягко вести себя с индейцами. Еще более важное доказательство: позже я обнаружил один закрытый протокол в архивах лондонского Королевского археологического института, обследовавшего эти кости. В документе говорилось:

Верхняя челюсть со всей очевидностью доказывает, что эти человеческие останки не принадлежат полковнику Фосетту, чей запасной верхний зубной протез, по счастью, оказался в нашем распоряжении для сравнения… Утверждается, что рост полковника Фосетта составлял шесть футов полтора дюйма. Однако, по нашим оценкам, рост человека, чьи останки были переправлены в Англию, составлял приблизительно пять футов семь дюймов.

— Я хотел бы получить эти кости обратно и похоронить их там, где им место, — заметил Важуви.
Поймав полдюжины пираний, мы заскользили на лодке к берегу. Важуви набрал палок и развел костер. Не обдирая пираний, он клал их на поленья, поджаривая сначала одну сторону, а потом другую. Затем он укладывал почерневшую рыбу на подложку из листьев и отщипывал несколько кусочков с костей. Он завернул эти кусочки в бейжу, что-то вроде блина из маниоковой муки, и дал каждому из нас по получившемуся сэндвичу. Пока мы ели, он говорил:
— Я скажу вам, как мне передавали родители, что на самом деле случилось с теми англичанами. Это правда, они были тут. Их было трое, и никто не знал, кто они такие и зачем пришли. У них не было с собой животных, а на спине у них не было мешков. Один, главный, был старый, а двое других — молодые. Они проголодались и устали после того, как долго шли пешком, и люди в нашей деревне дали им рыбу и бейжу. За это англичане предложили нашим крючки для ловли рыбы, у нас никто раньше их не видел. И ножи. Наконец старый человек сказал: «Теперь мы должны идти». Люди спросили их: «Куда вы идете?» И они ответили: «Туда. На восток». Мы сказали: «Никто не ходит в ту сторону. Там живут враждебные индейцы. Они вас убьют». Но старый человек настаивал. И они пошли. — Важуви указал на восток и покачал головой. — В ту пору никто туда не ходил.
Потом, рассказал он, калапало еще несколько дней время от времени видели дым над деревьями — от огня Фосеттова лагеря, — но на пятый день дыма уже не было. Важуви сказал, что несколько калапало, опасаясь, как бы с путешественниками не случилось что-нибудь плохое, пытались отыскать их лагерь. Но не нашли никаких следов англичан.
Позже мне объяснили: то, что рассказали будущему вождю его родители, называется устным преданием — набором сказаний о прошлом, который с завидным постоянством передается здесь из поколения в поколение. В 1931 году Винсенсо Петрулло, антрополог из музея Пенсильванского университета, что в Филадельфии, один из первых белых людей, проникших в район Шингу, объявил, что слышал похожий рассказ, но среди сенсационных историй, гремевших в то время, мало кто обратил на него внимание. Примерно полвека спустя Эллен Бассо, антрополог из Аризонского университета, записала более подробную версию, изложенную калапало по имени Камбе, который был ребенком, когда Фосетт и его спутники явились в деревню. Она перевела его рассказ непосредственно с языка калапало, сохранив эпический ритм устных сказаний этого племени:


Был у них такой, что остался один.
Когда он пел, он на инструменте играл.
Его инструмент делал вот так, вот так…
Он пел и пел.
Он обнял меня рукой, вот так.
Он играл, а мы смотрели на них, на христиан.
Он играл, а мы смотрели.
Отец и другие.
А потом он сказал — мне надо идти.


Камбе вспоминал и о том, как индейцы видели костер путешественников:


«Это огонь христиан», — так мы сказали друг другу.
Он зажигался, когда садилось солнце.
На другой день солнце село, и снова поднялся их огонь.
А в день после этого — только маленький дым, он растекся по небу.
В этот день, мбук, их огонь погас…
Казалось, огонь англичан перестал жить, словно его погасили совсем.
«Как жалко! Почему он так хотел, чтобы они ушли?»


Когда Важуви закончил излагать свою версию предания, он сказал:
— Люди все время говорят, что калапало убили англичан. Но мы их не убивали. Мы старались их спасти.

 

Глава 24
Потусторонний мир

В комнате было темно. Нина Фосетт сидела по одну сторону стола; по другую расположилась женщина, глядевшая в магический кристалл. Нина, долгие годы разыскивавшая мужа и сына в этом мире, решила обратиться к миру иному.
Она окружила себя спиритами и прорицателями, многие из которых присылали ей длинные письма, где подробно описывались их попытки установить связь с путешественниками. Одна женщина-медиум сообщила ей, что однажды почувствовала в комнате чье-то присутствие — и, подняв взгляд, увидела Фосетта, стоявшего у окна. Женщина рассказала, что спросила у него: «Ты жив или мертв?» и Фосетт засмеялся и ответил: «Разве ты не видишь, что я жив?» Он добавил: «Передай Нине, что я ее люблю, и скажи ей, что у нас все в порядке».
Еще одна женщина-медиум как-то поведала Нине, что однажды возле нее замаячила фигура молодого человека с длинной бородой. Это был Джек. «Когда-нибудь мы с тобой увидимся», — промолвил он. И исчез, оставив после себя «приятнейшее благоухание».
Эдвард, брат Фосетта, сообщил КГО, что Нина погрузилась в оккультизм: «Благодаря этому ей легче живется».
Она была не единственным человеком, обращавшимся к спиритам для того, чтобы отыскать разгадку тайны, которую зримый мир упорно отказывался раскрывать. Ближе к концу своей жизни Ривз, давний наставник Фосетта в КГО, поразил своих коллег, увлекшись спиритизмом — став, как иногда называли таких людей, «духовным странником». В тридцатые годы он посещал спиритические сеансы, ища ключ к судьбе Фосетта. Так же поступал и друг Фосетта сэр Ральф Пейджет, бывший посол в Бразилии. В начале сороковых, на одном из таких собраний, проходившем в английском Сифорде, в доме спирита Нелл Монтегю, Пейджет положил на магический кристалл медиума письмо от Фосетта. Монтегю сказала, что видит три мерцающие фигуры. Одна без движения лежит на земле. Другая, постарше, с трудом переводит дыхание и хватается за человека с длинными волосами и бородой. Кристалл внезапно стал красным, точно его окунули в кровь. Затем Монтегю сказала, что видит индейцев с копьями и стрелами, уносящих трех белых людей. Присутствующие в комнате ахнули. Впервые Пейджет почувствовал, что его друг мертв.
В 1949 году Джеральдина Камминс, известный спирит-практик, подвизавшийся в области «автоматизма» — метода, при помощи которого человек погружается в транс и записывает послания духов, — описывала, как Джек и Рэли были зверски убиты индейцами.
«Больно… не надо!» — задыхаясь, кричал Рэли перед тем, как умереть. Фосетт, по словам Камминс, в конце концов свалился в припадке безумия: «Голоса и все звуки стали далеким шепотом, и передо мною появилась сплошная серая пелена смерти. Это мгновение неземного ужаса… время, когда вся вселенная кажется такой безжалостной, и в ней таится лишь одиночество — судьба всякого человека».
Хотя Нина отвергала такие рассказы, она знала, что от собственной смерти ей никуда не уйти. Брайан Фосетт, ухаживавший за Ниной в Перу, еще до прорицания Джеральдины Камминс писал своей сестре Джоан: «Честно говоря, не думаю, что ей осталось много земных дней! <…> Она первая объявит, что больше не может». Однажды Нина проснулась в два часа ночи и написала Джоан, что у нее было видение: ей было сказано, чтобы она «в любое мгновение готова была ответить на „Зов“». Она задумалась: «Спрашивала ли ты себя со всей искренностью, есть ли в тебе страх перед Смертью и Иным Миром?» Она надеялась, что ее уход будет легким: «может быть, я усну и не проснусь». Брайан писал сестре: «В каком-то смысле для нее будет хорошо — оставить все это. Ей будет даже приятна мысль о том, что ее останки будут покоиться на том же континенте, что и прах ее мужа и… сына».
Ее здоровье неуклонно разрушалось, и как-то раз Нина сказала Брайану, что должна вручить ему кое-что важное. Она открыла сундук: в нем лежали все путевые заметки и дневники Фосетта. «Пришло время передать тебе все документы, которыми я владею», — произнесла она.
Хотя Брайану не было и сорока, его жизнь уже несла на себе шрамы смерти: он потерял отца и брата, а его первая жена умерла от диабета на восьмом месяце беременности. Потом он снова женился, но детей у него не было, и он страдал от приступов «яростной, отчаянной скорби».
Теперь Брайан взглянул на отцовские бумаги — «душераздирающую реликвию трагедии, сути которой мы не могли выяснить». В течение нескольких недель он носил эти бумаги с собой на работу. Он уже больше двадцати лет служил железнодорожным инженером и ощущал скуку и неприкаянность. «Я чувствую, что зря трачу свою жизнь, просто таскаясь день за днем в эту паршивую контору, подписывая кучу дурацких бумажек и потом возвращаясь на машине домой! — признавался он Джоан. — Это никуда не ведет». И далее: «Другие могут обрести бессмертие в своих детях. Мне оно не дается, но я хочу поискать его в другом».
Во время обеденных перерывов он изучал бумаги отца, мысленно «сопровождал отца в его экспедициях, делил с ним трудности и лишения, видел его глазами поставленную им перед собой великую цель». Прежде Брайан, обидевшись, что его не избрали в качестве спутника, проявлял мало интереса к отцовским трудам. Но теперь они захватили его целиком. Брайан решил бросить работу и составить из разрозненных текстов «Неоконченное путешествие Фосетта». Неустанно трудясь над рукописью, Брайан сообщал матери: «Мне кажется, что папа ко мне сейчас очень близок, как если бы я действовал по его сознательным указаниям. И конечно, иногда это сильно задевает струны в моем сердце». Закончив черновик книги в апреле 1952 года, он отослал экземпляр Нине, написав ей: «Это довольно-таки „монументальная“ работа, и, думаю, папа был бы ею доволен». Лежа в постели, Нина стала перелистывать страницы. «Я просто не могла ее отложить! — писала она Джоан. — Я свернулась в ночной рубашке после ужина и читала эту книгу до четырех утра». Ей казалось, будто муж рядом; на нее нахлынули воспоминания о нем и о Джеке. Дочитав рукопись до конца, она воскликнула: «Браво! Браво!»

Книга, опубликованная в 1953 году, стала всемирной сенсацией и получила высокую оценку Грэма Грина и Гарольда Николсона.
[91]
Вскоре после этого Нина умерла; ей было восемьдесят четыре года. В последние годы Брайан и Джоан больше не в состоянии были заботиться о ней, и она жила в обветшалом пансионе в английском Брайтоне, выжившая из ума и практически без единого гроша. По замечанию одного из ее знакомых, свою жизнь она «принесла в жертву» мужу и его памяти.

В начале пятидесятых Брайан решил сам осуществить ряд экспедиций в поисках пропавших путешественников. Он подозревал, что отец, которому сейчас было бы под девяносто, уже умер и что Рэли, из-за слабости тела и духа, угас вскоре после того, как покинул Лагерь мертвой лошади. Но Джек… Он-то и был причиной грызущих Брайана сомнений. Что, если он выжил? В конце концов, Джек был молод и крепок, когда отряд исчез. Брайан направил письмо в британское посольство в Бразилии, прося помочь ему добиться разрешения на поиски. Он объяснил, что никто юридически не признал смерть его брата и что он сам не может этого сделать, «не удостоверившись собственнолично, что было сделано все возможное». Более того, такая экспедиция могла бы привести к «возвращению в родную страну того, кто исчез на тридцать лет». Британские чиновники сочли, что Брайан «так же безумен, как и его отец» (выражение из частной переписки одного дипломата), и отказались способствовать его «самоубийству».
Однако Брайан не отступился от своих намерений и вскоре сел на корабль, идущий в Бразилию. Его прибытие вызвало шквал откликов в прессе. «Британец в погоне за отцом и братом, сгинувшими в джунглях», — гласил заголовок в «Чикаго дейли трибьюн». Брайан приобрел костюм путешественника и взял с собой альбом для зарисовок и полевой дневник. Бразилец, друживший с его отцом, разинул рот от изумления, когда увидел Брайана. «Но… но… я думал, ты умер!» — воскликнул он.
Брайан сообщил сестре, что наперекор самому себе становится путешественником, однако он понимал, что ни за что не выживет, если будет пешком пробираться через этот дикий край. Вместо этого, положившись на метод, который впервые опробовал еще доктор Райс десятилетия назад и который стал теперь доступнее в финансовом отношении, он взял напрокат крохотный винтовой самолет и вместе с пилотом начал прочесывать джунгли с воздуха. Он сбросил тысячи листовок, которые кружились над кронами деревьев, словно снег. Листовки вопрошали: «Ты — Джек Фосетт? Если ответ — да, тогда дай знак — подними руки над головой… Сможешь ли ты сдержать индейцев, если мы приземлимся?»
Он так и не получил ответа — и не нашел никаких следов Джека. А потом предпринял еще одну попытку разыскать предмет вожделений брата и отца — город Z. «Уверен, судьба направляла мои шаги по этому пути с определенной целью», — писал Брайан. Разглядывая местность в бинокль, он заметил в отдалении каменную гряду — полуразрушенный город с улицами, башнями и пирамидами. «Похоже, оно самое!» — прокричал пилот. Однако, подлетев ближе, они поняли, что это просто обнажения породы — причудливо источенный эрозией песчаник. «Иллюзия была удивительная — почти невероятная», — отмечал Брайан. Шли дни, и он начал опасаться того, в чем раньше никогда не позволял себе признаться: никакого Z никогда не существовало. Позже он написал: «Вся эта романтическая конструкция из сомнительных верований, и без того угрожающе шатавшаяся, рухнула, оставив меня в замешательстве». Фосетт начал подвергать сомнению некоторые странные бумаги, которые обнаружил в отцовских архивах, но он так и не доискался до истины. Поначалу Фосетт описывал Z в строго научных терминах, замечая: «Не думаю, что „Город“ обширен или богат». Однако к 1924 году Фосетт начал исписывать кипы бумаги горячечными заметками о конце света и мифическом царстве атлантов, напоминавшем Эдемский сад. Z обратился в «колыбель всех цивилизаций» и центр одной из «Белых Лож» Блаватской, где группа высших духовных существ помогает вершить судьбы Вселенной. Фосетт надеялся отыскать Белую Ложу, которая существовала «со времен Атлантиды», и достигнуть некоего трансцендентного состояния. Брайан писал в дневнике: «Может быть, вся папина теория о „Z“ как духовной цели и сам способ достижения этой цели были просто религиозной аллегорией?» Возможно ли, чтобы три человеческие жизни были потеряны ради «цели, которой никогда не существовало»? Сам Фосетт как-то писал приятельнице: «Кого боги хотят сокрушить, того они первым делом лишают разума!»

 

Глава 25
Z

— Пещера — вон там, в тех горах, — сказал бразильский бизнесмен. — Там-то Фосетт и спустился в подземный город, и там он живет до сих пор.
Перед тем как отправиться в джунгли, мы с Паулу заехали в Барра-ду-Гарсас — городок близ гор Серра-ду-Ронкадор, в северо-восточной части штата Мату-Гросу. Многие бразильцы говорили нам, что в последние десятилетия в этом районе бурно расцвели религиозные культы, где Фосетту поклоняются как богу. Их приверженцы верят, что некогда Фосетт проник в сеть подземных туннелей и обнаружил, что Z — не что иное, как вход в иную реальность. Хотя Брайан Фосетт до конца своих дней скрывал от всех странные писания отца, эти мистики ухватились за отдельные таинственные намеки Фосетта (в таких журналах, как, например, «Оккалт ревью») на проводившиеся им поиски «сокровищ Невидимого Мира». Эти тексты, наряду с исчезновением Фосетта и многолетними неудачными попытками обнаружить его останки, подпитывали убеждение, что он каким-то образом сумел преодолеть законы физики.

Одна такая секта, под названием «Волшебное ядро», была основана в 1968 году неким Удо Люкнером, именовавшим себя Первосвященником Ронкадора и носившим длинную белую хламиду и цилиндр со звездой Давида.
[92]
В семидесятые годы множество бразильцев и европейцев, в том числе и внучатый племянник Фосетта, наперебой ринулись вступать в «Волшебное ядро», надеясь отыскать пресловутую дверь в неведомое. Люкнер основал религиозное поселение возле гор Серра-ду-Ронкадор; жившим там семействам было запрещено есть мясо и носить украшения. Люкнер предсказывал, что конец света настанет в 1982 году, и объявлял, что его сторонники должны готовиться к нисхождению в земную полость. Но после того, как в назначенный срок планета уцелела, «Волшебное ядро» постепенно распалось.

Однако в поисках Иного Мира в Ронкадорские горы продолжали прибывать мистики. Одним из них и был тот бразильский бизнесмен, которого мы с Паулу встретили в маленьком городке. Этот низенький и пухлый человечек, которому было, похоже, под пятьдесят, сообщил нам, что в свое время он «утратил цель жизни», но повстречал экстрасенса, который стал раскрывать ему тайны спиритизма и секреты подземной двери. Бизнесмен добавил, что сейчас он учится подвергать себя очищению в надежде когда-нибудь сойти вниз.

Как это ни удивительно, он был не единственным, кто совершал подобные приготовления. В 2005 году греческий путешественник объявил на интернет-сайте «Великая Паутина Перси Гаррисона Фосетта» (
www.phfawcettsweb.org
, вход по паролю), что он планирует организовать экспедицию для обнаружения «того же портала или входа в Царство, в который в 1925 году проник полковник Фосетт». Этот путь, который по-прежнему еще предстоит проделать, надо будет совершить вместе с проводниками-экстрасенсами; именовался он «Безвозвратная экспедиция в эфирное пространство невероятного». Участникам обещали, что они перестанут быть людьми, сделавшись «существами иного измерения, а значит — мы никогда не умрем, никогда не заболеем, никогда не станем старше». Последние белые пятна на карте мира стремительно исчезали, и эти люди создали для себя собственный никогда не меняющийся ландшафт.

Перед тем как мы с Паулу тронулись в путь, бизнесмен предупредил нас:
— Вы никогда не найдете Z, если будете искать его в этом мире.

Вскоре после того, как мы с Паулу встретились с индейцами калапало, я впервые стал подумывать о том, чтобы свернуть наши изыскания. Мы с Паулу оба устали, оба были искусаны москитами, то и дело начинали ссориться. Кроме того, я свалился с серьезным желудочным расстройством — видимо, из-за каких-то паразитов. Однажды утром я выскользнул из деревни калапало со спутниковым телефоном. Паулу советовал мне особо не светить, что он у меня есть, поэтому я нес его в джунгли в небольшом пакете. Присев на корточки среди листьев и лиан, я извлек аппарат, пытаясь поймать сигнал. После ряда неудачных попыток я наконец установил связь и позвонил домой.
— Дэвид, это ты? — спросила Кира, подняв трубку.
— Да. Да, это я, — ответил я. — Как ты там? Как Захария?
— Я плохо тебя слышу. Ты где?
Я посмотрел вверх, на полог леса.
— Где-то на Шингу.
— У тебя все в порядке?
— Немного приболел, но все нормально. Я по тебе скучаю.
— Захария хочет тебе кое-что сказать.
Через мгновение я услышал лепет сына.
— Захария, это папа, — сказал я.
— Па, — ответил он.
— Да, па.
— Он стал называть телефон «па», — сообщила моя жена, снова беря трубку. — Когда ты вернешься?
— Скоро.
— Нам тут без тебя не очень-то легко.
— Я знаю, прости. — Говоря это, я услышал, что кто-то приближается ко мне. — Мне пора, — быстро сказал я.
— Что случилось?
— Кто-то идет.
Не дожидаясь ее ответа, я разъединился и убрал телефон в пакет. Тотчас же появился молодой индеец, и я последовал за ним обратно в деревню. В ближайшую ночь, лежа в гамаке, я вспоминал слова, которые Брайан Фосетт сказал о своей первой жене после того, как вернулся из экспедиции. «У нее ничего не было, кроме меня, — заметил он. — Незачем было втягивать ее в такую ситуацию. Я пошел на это сознательно, в своем эгоистичном рвении воплотить идею до конца, забыв, что это может для нее значить».
Я понимал, что уже собрал достаточно материала, чтобы написать обо всем этом. Я узнал о костях дедушки Важуви. Я услышал сказание калапало. Я реконструировал юность Фосетта, его обучение в КГО, его последнюю экспедицию. Но в повествовании имелись пробелы, которые меня манили. Мне часто доводилось слышать о биографах, которых целиком поглощает изучаемая личность и которые — после долгих лет исследований ее жизни, когда они пытаются следовать за каждым ее шагом и по-настоящему поселиться в ее мире, — в конце концов доходят до припадков ярости и отчаяния, потому что глубже определенного уровня человек непознаваем. Какие-то стороны его характера, подробности его жизни остаются непроницаемыми. Я задумался о том, что случилось с Фосеттом и его спутниками после того, как калапало увидели, что огонь их лагеря погас. Может быть, путешественников убили индейцы? А если так, то кого именно? Может быть, наступило время, когда Джек начал сомневаться в собственном отце? Да и сам Фосетт, увидев, как умирает его сын, мог бы задаться вопросом: «Что я натворил?» И больше всего я думал о том, существует ли Z на самом деле. Была ли это просто, как опасался Брайан, некая смесь фантазий его отца, или же, возможно, наших общих фантазий? Подлинная и полная история Фосетта, казалось, всегда будет покоиться где-то за горизонтом познания: тайная метрополия из слов и абзацев, мой собственный город Z. Камминс, транслируя сообщение Фосетта, выразилась так: «Моя история утрачена. Но тщеславие человеческой души требует, чтобы кто-нибудь попытался извлечь ее из небытия и поведать миру».
Логичнее всего было бы отступиться и вернуться домой. Но, решил я, остался все-таки последний человек, который может знать что-нибудь еще: Майкл Хекенбергер, археолог из Флоридского университета, с которым мне рекомендовал связаться Джеймс Петерсен. В ходе нашего краткого телефонного разговора Хекенбергер сказал, что был бы рад встретиться со мной в деревне куйкуро, которая находится к северу от поселения калапало. Через других антропологов до меня доходили слухи, что Хекенбергер провел в районе Шингу так много времени, что его усыновил вождь куйкуро и у него появилась в деревне собственная хижина. Если кто и мог собрать какие-то разрозненные свидетельства или легенды о последних днях Фосетта, так это он. И я решил упорно двигаться вперед, пусть Брайан Фосетт и предостерегал остальных, заклиная перестать «отказываться от своей жизни в угоду миражу».
Когда я сказал Паулу о своих планах, он состроил озадаченное лицо: получается, я собирался в то самое место, где в 1996 году были похищены Джеймс Линч и его спутники. Но, согласившись со мной или же вняв голосу долга, Паулу промолвил: «Как хотите» — и начал грузить наше снаряжение в алюминиевое каноэ калапало. Важуви опять стал нашим проводником, и мы двинулись по реке Кулуэни. Перед этим почти всю ночь шел дождь, и река слилась с обступающим ее лесом. Обычно мы с Паулу оживленно обсуждали свою авантюру, но на сей раз мы просто сидели и молчали.
Через несколько часов лодка причалила к насыпи на берегу, с которой рыбачил мальчик-индеец. Важуви направил лодку прямо к нему и выключил мотор, когда нос посудины выполз на песок.
— Это здесь? — спросил я у Важуви.
— Деревня в глубине, — ответил он. — Отсюда придется пешком.
Мы с Паулу выгрузили свои сумки и коробки с продуктами и попрощались с Важуви. Некоторое время мы смотрели, как он уплывает, как его лодка исчезает за излучиной реки. У нас было слишком много багажа, чтобы тащить его вдвоем, и Паулу попросил мальчика одолжить его велосипед, который был прислонен к дереву. Мальчик согласился, и Паулу сказал, чтобы я подождал его здесь, пока он попробует найти кого-нибудь, кто нам поможет. Он уехал, а я сел под деревом бурити и стал наблюдать, как мальчик забрасывает леску и потом вытягивает ее.
Прошел час, но из деревни никто не явился. Я встал и посмотрел на дорогу: это была просто грязная земляная тропа, окруженная с обеих сторон травой и кустарником. Была уже середина дня, когда показались четверо мальчишек на велосипедах. Они приторочили наш груз к багажникам, но у них не нашлось места ни для большой картонной коробки, весившей фунтов сорок, ни для моей сумки с ноутбуком, так что я потащил их сам. На смеси португальского, куйкуро и языка жестов мальчики объяснили, что встретят меня в деревне, помахали на прощание и умчались по дорожке на своих вихляющих велосипедах.
Водрузив коробку на плечо и неся сумку в руке, я отправился следом за ними, пешком и в одиночестве. Дорожка вилась через изрядно подтопленный мангровый лес. Я задумался, не снять ли мне обувь, но ее было не в чем нести, так что я остался в ней и шел, по икры увязая в грязи. Последние признаки дороги вскоре исчезли под водой. Я точно не знал, куда идти, и свернул направо, где, похоже, виднелась примятая трава. Так я прошел с час, но по-прежнему никаких признаков людей. Коробка у меня на плече казалась все тяжелее, не лучше вела себя и сумка с ноутбуком, который, среди всех этих мангровых деревьев, представлялся мне воплощением всей несуразности современных путешествий. Я подумывал оставить где-нибудь вещи, но не нашел сухого места, куда их можно было бы положить.
Внезапно я поскользнулся в грязи и плюхнулся коленями в воду. Какие-то колючие тростники разодрали мне кожу на руках и ногах, показались струйки крови. Я громко позвал Паулу, но ответа не получил. В изнеможении я отыскал поросшую травой кочку, над которой было всего несколько дюймов воды, и сел. Штаны у меня наполнились водой. Я слушал лягушек. Солнце обжигало мне лицо и кисти рук, и я плескал на себя мутную жижу в тщетной попытке хоть как-то остудиться. Вот тогда-то я и вынул из кармана ту самую карту Шингу, на которой мы с Паулу в свое время прочертили свой предполагаемый маршрут. Буква Z посреди нее вдруг показалась мне какой-то насмешкой, и я стал проклинать Фосетта. Я проклинал его за Джека и за Рэли. Я проклинал его за Мюррея, и за Раттэна, и за Уинтона. И я проклинал его за себя самого.
Через какое-то время я снова поднялся и попробовал найти правильную дорогу. Я все шел да шел; в одном месте вода была мне по пояс, и я поднял коробку и сумку над головой. Всякий раз, когда я думал, что добрался до конца мангрового леса, передо мной открывалась новая прогалина — обширные поляны высоких, мокрых тростников, кишащие тучами пиумов и москитов, которые в меня впивались.
Я как раз прихлопывал москита у себя на шее, когда услышал в отдалении какой-то шум. Я замер, но ничего не увидел. Сделал еще один шаг, и шум стал громче. Тогда я еще раз позвал Паулу.
И тогда я снова это услышал — странное кудахтанье, почти как смех. Темная фигура метнулась в высокую траву, и еще одна, и еще. Они приближались.
— Кто здесь? — спросил я по-португальски.
Еще какой-то звук раздался позади меня, и я резко повернулся: трава колыхалась, хотя ветра не было. Я пошел быстрее, но вода становилась все глубже и шире, в конце концов все это стало напоминать озеро. Я оторопело смотрел на берег, который был ярдах в двухстах впереди меня, и тут заметил приткнувшееся в кустах алюминиевое каноэ. Хотя весла не было, я положил внутрь коробку и сумку и сам, задыхаясь, влез в лодку. Тут я снова услышал все тот же звук и стремительно обернулся вправо. Из зарослей высоких тростников высыпали десятки голых ребятишек. Они ухватились за края каноэ и стали переправлять меня через озеро, всю дорогу оглушительно хохоча. Когда мы снова оказались на берегу, я выкарабкался из каноэ, и дети отправились вслед за мной вверх по тропинке. Мы добрались до деревни куйкуро.
Паулу сидел в тени ближайшей хижины.
— Простите, не вернулся за вами, — проговорил он. — Я не думал, что у меня это получаться.
Жилет у него собрался складками на шее, и он тянул воду из чаши. Он протянул чашу мне, и, хотя вода была некипяченая, я стал жадно ее пить, не обращая внимания, что она льется по шее.
— Теперь вы немножко представлять, как было Фосетту, — заметил он. — Теперь домой, нет?
Не успел я ответить, как к нам подошел один из взрослых куйкуро и предложил следовать за ним. Я секунду поколебался в нерешительности, а потом побрел вслед за ним через пыльную центральную площадь, диаметр которой был ярдов двести пятьдесят: мне сказали, что она самая большая на Шингу. Недавно произошли два пожара, охватившие хижины, стоящие по периметру площади: пламя перекидывалось с одной пальмовой крыши на другую, и почти все поселение превратилось в пепел. Куйкуро остановился у одного из уцелевших строений и пригласил нас войти. Возле двери я увидел две великолепные глиняные скульптуры — лягушки и ягуара. Я любовался ими, когда из тени выступил громадный человек. Сложен он был как Тамакафи, мифический шингуанский воин, судя по легендам, настоящий великан с руками толстыми, как бедра обычного человека, и ногами широкими, как человеческая грудь. Одетый в тесный купальный костюм, он был подстрижен под горшок, и от этого его угрюмое лицо казалось еще внушительнее.
— Я Афукака, — произнес он неожиданно мягким, спокойным голосом.
Было ясно, что это вождь. Он предложил нам с Паулу обед — по чашке риса с рыбой, которые подали нам его две жены, сестры. Казалось, его интересует внешний мир: он задал мне множество вопросов про Нью-Йорк, его небоскребы и рестораны.
Во время нашего разговора хижину вдруг наполнили приятные мелодичные звуки. Я обернулся к двери и увидел, как внутрь входит группа танцовщиц и музыкантов, играющих на бамбуковых флейтах. Мужчины голые, с искусными изображениями рыб, черепах и анаконд на руках и ногах; красные, оранжевые и желтые полоски краски лоснились от пота. Глаза у большинства обведены черным, что напоминало маскарадные маски. Головы увенчаны большими пестрыми перьями.
Мы с Афукакой и Паулу встали, а пришедшие заполнили хижину. Мужчины сделали два шага вперед, потом назад, потом снова вперед, не переставая все время дудеть в свои флейты, иные из которых были длиной футов десять — красивые куски бамбука, издававшие гудящие звуки, точно ветер, когда его ловишь бутылкой. Несколько девушек с длинными черными волосами танцевали рядом с мужчинами, руки каждой лежали на плечах стоящей перед нею, так что они образовали цепочку; они также были обнажены, если не считать ожерелья из раковин улиток на шее да улури — треугольника из темной ткани, прикрывающего лобок. Некоторые из девочек-подростков недавно побывали в предписанной обычаем изоляции, и тела у них были бледнее, чем у мужчин. Их ожерелья пощелкивали, когда они топали ногами, добавляя к музыке немолчный ритм. Группа на несколько минут окружила нас, потом нырнула в низенькую дверь и исчезла на площади: звук флейты затих, когда музыканты и танцовщицы вошли в следующую хижину.
Я спросил у Афукаки об этом ритуале, и он ответил, что это праздник, посвященный духам рыб. — Это способ соединиться с духами, — пояснил он. — У нас сотни церемоний, и все очень красивые.
Через какое-то время я упомянул о Фосетте. Афукака почти в точности повторил то, что рассказывал мне вождь калапало.
— Должно быть, его убили те, свирепые индейцы, — произнес он.
И в самом деле, казалось вполне вероятным, что одно из более воинственных племен региона — скорее всего, суйя, как предположил Алоике, а может быть, кайяпо или шаванты, — умертвили отряд; едва ли все три англичанина погибли от голода, если учесть способность Фосетта на протяжении длительных периодов выживать в джунглях. Но все полученные мною свидетельства доводили меня только до этого пункта, и я вдруг почувствовал, что готов смириться и отступить.
— Только лес знает все, — изрек Паулу.
Пока мы беседовали, к нам приблизилась забавная фигура. Кожа у этого человека была белая, если не считать обожженных на солнце участков; у него были спутанные светлые волосы. Одет он был в мешковатые шорты, без всякой рубашки; при нем имелось мачете. Это был не кто иной, как Майкл Хекенбергер.
— Вот вы и добрались, — промолвил он, с улыбкой оглядывая мою промокшую, грязную одежду.
Слухи подтвердились: его действительно усыновил Афукака, выстроивший ему хижину рядом с собственным жилищем. Хекенбергер рассказал, что проводит здесь исследования все последние тринадцать лет — то уезжая, то возвращаясь. За это время ему пришлось сражаться с самыми разными напастями — от малярии до опасной бактерии, из-за которой у него стала отслаиваться кожа. Однажды в его теле поселились личинки — как у Мюррея.
— Это было жутковато, — признался Хекенбергер.
Из-за распространенного мнения, что Амазония — рай поддельный, большинство археологов давно оставили глухой край Шингу.
— Они решили, что это археологическая «черная дыра», — заметил Хекенбергер, добавив, что Фосетт был среди них «исключением».
Хекенбергер хорошо знал историю о Фосетте и даже сам когда-то пытался провести расследование его участи.
— Я восхищаюсь им — как и тем, что он в свое время сделал, — объявил Хекенбергер. — Он был из тех, кто не помещается в рамки обычной жизни. Что и говорить, человек, который решится прыгнуть в каноэ или прийти сюда пешком — хотя некоторые из индейцев, как известно, пытаются… — Он не договорил, словно опасаясь последствий.
Он сказал, что от Фосетта легко отмахнуться как от «полоумного»: в отличие от современных археологов, у него не было в достаточном количестве ни инструментов, ни самодисциплины, и он никогда не подвергал сомнению магическую формулу, согласно которой любой затерянный в Амазонии город непременно должен иметь европейские корни. Но, несмотря на это, продолжал он, хотя Фосетт был дилетантом, он умел видеть более ясно, чем многие профессиональные ученые.
— Я хочу вам кое-что показать, — вдруг заявил Хекенбергер.
Держа мачете перед собой, он повел меня, Паулу и Афукаку в глубь леса, срезая мешавшие пройти гибкие лианы, тянувшиеся по деревьям вверх, в борьбе за лучи солнца. Пройдя милю-другую, мы достигли участка, где лес редел. Хекенбергер указал на землю своим мачете.
— Видите — земля идет под уклон? — спросил он.
И в самом деле, казалось, что длинная полоса земли тут уходит вниз, а потом снова вверх, точно кто-то выкопал огромную канаву.
— Это ров, — пояснил Хекенбергер.
— В смысле — ров?
— Ров. Оборонительная траншея. — Помолчав, он добавил: — Вырыта около девятисот лет назад.
Мы с Паулу попытались пройти вдоль контуров рва, который образовывал почти правильный круг, шедший через лес. Хекенбергер рассказал, что изначально этот ров был от дюжины до шестнадцати футов глубиной и примерно тридцать футов в ширину. Диаметр этого круга — около мили. Я вспомнил о «длинных, глубоких канавах», которые, по преданию, дух Фици-Фици провел вокруг поселений.
— Куйкуро знали об их существовании, но не понимали, что это дело рук их собственных предков, — произнес Хекенбергер.
Афукака, в свое время помогавший при раскопках, заметил:
— Мы думали, их сделали духи.
Хекенбергер подошел к треугольной дыре в земле — там, где он когда-то проводил раскопки на одном из участков рва. Мы с Паулу заглянули туда вместе с вождем. Обнажившаяся земля, в отличие от почвы в других частях леса, была темной, почти черной. С помощью радиоуглеродного анализа Хекенбергер определил, что эту траншею вырыли приблизительно в 1200 году. Концом мачете он указал на дно дыры, где, казалось, шел ров внутри рва.
— Здесь они выстроили защитную стену, — пояснил он.
— Стену? — переспросил я.
Хекенбергер улыбнулся и продолжал:
— Повсюду вокруг рва можно увидеть такие воронки, они расположены на равном расстоянии друг от друга. Этому есть только два объяснения. Либо на дне у них были ловушки, либо в них что-то торчало — например, обрубки бревен.
Он добавил, что идея ловушек для врагов, в которые захватчики должны были падать, маловероятна, так как это подвергало риску жизнь самих защитников рва. Более того, продолжал он: когда он обследовал эти рвы вместе с Афукакой, вождь рассказал ему легенду об одном куйкуро, который сбежал из другой деревни, перепрыгнув через «большой частокол и канаву».
Но все это по-прежнему казалось бессмысленным. Зачем кому-то рыть траншею и строить частокол с парапетами в этой глуши?
— Здесь же ничего нет, — заметил я.
Вместо ответа Хекенбергер наклонился и выкопал из грязи кусочек затвердевшей глины с бороздками по краям. Он поднес его поближе к свету.
— Обломок керамики, — объявил он. — Они здесь повсюду.
Глядя на другие осколки, валяющиеся на земле, я вспоминал, как Фосетт настаивал: в некоторых земляных холмах Амазонии «достаточно лишь чуть поскрести, чтобы обнаружить изобилие» древней керамики.
— Бедный Фосетт, он подошел так близко, — произнес Паулу.
Поселение находилось в том самом районе, где его ожидал найти Фосетт. Однако понятно, почему он мог не суметь его увидеть, заметил Хекенбергер.
— В джунглях мало камня, и почти все поселение было построено из органических материалов — дерева, пальмовых листьев, земляных курганов, — а все это разлагается со временем, — пояснил он. — Но как только начинаешь наносить этот район на карту и вести тут раскопки, тебя просто захватывает то, что ты видишь перед собой.
Он снова пошел по лесу, показывая на то, что, несомненно, когда-то было частью ландшафта, преобразованного людьми. Таких участков было целых три, они располагались концентрическими кругами. Имелась тут и гигантская круглая площадь, где растительность была иной, нежели в лесу, потому что некогда ее выпололи. Когда-то тут был целый поселок, состоявший из множества жилищ, о чем свидетельствовали участки еще более плотной черной почвы, некогда обогащенной разложившимся мусором и отходами человеческой жизнедеятельности.
Мы бродили там, осматриваясь по сторонам, и я заметил длинную насыпь, по прямой уходившую в лес. Хекенбергер сказал, что это обочина дороги.
— У них были и дороги? — удивился я.
— Дороги. Насыпные мосты. Каналы. — Хекенбергер рассказал, что некоторые дороги были почти 150 футов шириной. — Мы даже нашли место, где дорога подходит к реке, поднимаясь на чем-то вроде пандуса, а на другом берегу реки спускается по такому же пандусу. Это может означать лишь одно: когда-то тут было некое подобие деревянного моста, соединяющего два берега, между которыми полмили.
Все это очень напоминало те словно бы вышедшие из сновидения мосты и поселения, о которых толковали испанские конкистадоры, побывавшие на Амазонке, — те, в которые так горячо верил Фосетт, а ученые XX века отвергали как миф. Я спросил у Хекенбергера, куда ведут эти дороги, и он ответил, что они тянулись в другие, столь же сложно устроенные города. — Я просто привел вас в ближайший из них, — пояснил он.
В общей сложности он обнаружил двадцать поселений доколумбовой эпохи в районе Шингу, который был сравнительно густо заселен примерно между IX и XVII веками. Эти поселения располагались на расстоянии двух-трех миль друг от друга и были соединены дорогами. И что еще более поразительно, центральные площади этих поселений лежали на одной линии (восток — запад) и все дороги были проведены под одинаковыми углами. (Фосетт рассказывал, что индейцы передавали ему легенды, где описывалось «множество улиц, проходивших под правильными углами друг к другу».)
Одолжив у меня записную книжку, Хекенбергер начал рисовать большой круг, потом еще и еще. Это площади и деревни, пояснил он. Потом он окружил их кольцами: это рвы. Наконец он провел несколько параллельных линий, выходивших из каждого поселения под определенным углом: это были дороги, мосты, насыпи. И каждая деталь, казалось, точно вписывается в затейливое целое, подобно тому как элементы абстрактного полотна приобретают смысл лишь при взгляде с некоторого расстояния.
— Когда я со своей группой стал наносить все на карту, выяснилось, что здесь ничего не делали случайно, — продолжал Хекенбергер. — Все эти поселения были выстроены по сложнейшему плану, с таким знанием инженерного дела и математики, какое вполне могло соперничать с большинством европейских стран того времени.
Хекенбергер сказал, что, пока занесенные с Запада болезни не выкосили здешних жителей, в каждой группе поселений обитало от двух до пяти тысяч человек — больше, чем во многих средневековых городах Европы.
— В культуре этих людей было развито чувство монументального, — заявил он. — Они любили строить прекрасные дороги, площади, мосты. Их памятники — не пирамиды, вот почему теперь их так трудно отыскать: они скорее горизонтального свойства, но не менее удивительны.

Хекенбергер сообщил мне, что недавно опубликовал результаты своих исследований в книге «Экология власти». Сюзанна Хехт, географ из Школы общественных связей при Калифорнийском университете, назвала открытия Хекенбергера «необычайными». Другие археологи и географы позже говорили мне, что они «колоссальны», «преобразуют науку» и «потрясают мир». Хекенбергер помог радикально изменить представление об Амазонии как о поддельном рае, который никогда не сумел бы поддержать существование процветающей, триумфальной цивилизации, видевшейся Фосетту.
[93]


Как я узнал, другие ученые также внесли свой вклад в эту археологическую революцию, бросающую вызов практически всем теориям о доколумбовой Америке, так некогда популярным.
[94]
Эти археологи часто прибегают к услугам хитроумных приборов, намного превосходящих самые смелые фантазии доктора Раиса. В их числе — радар, позволяющий заглянуть под землю; системы спутниковой фотографии, помогающие строить карты тех или иных участков; бесконтактные сенсоры, на расстоянии обнаруживающие магнитные поля в почве, чтобы точно установить местонахождение зарытых реликвий. Анна Рузвельт, праправнучка Теодора Рузвельта, археолог из Университета Иллинойса, откопала близ городка Сантарема, в бразильской части Амазонии, пещеру, полную наскальных изображений, напоминающих фигуры людей и животных. Эти рисунки сходны с теми, которые описывал Фосетт, посещая различные уголки Амазонии, и которые дали новую пищу его теории о Z. В пещере были погребены останки поселения, которым по меньшей мере десять тысяч лет: это вдвое больше срока, который, по оценкам ученых, отделяет нас от того времени, когда в Амазонии появились первые люди.


Поселение оказалось настолько древним, что оно позволяет усомниться в давно укоренившейся теории заселения Америки. Много лет археологи полагали, что первыми обитателями континента были кловис, названные так благодаря наконечникам копий, обнаруженным в городке Кловис, штат Нью-Мексико. Считалось, что эти охотники на крупную дичь в конце ледникового периода, примерно одиннадцать тысяч лет назад, пришли сюда из Азии, после того как пересекли Берингов пролив, и затем постепенно мигрировали на юг, в Центральную и Южную Америку. Однако это амазонское поселение может оказаться ровесником первого из тех поселков кловис в Северной Америке, возраст которых установлен точно. Более того: по словам Рузвельт, характерные признаки культуры кловис (например, копья, у которых на обеих сторонах каменных наконечников выдолблены глубокие желобки) в амазонской пещере отсутствуют. Некоторые археологи полагают сейчас, что в Америке мог существовать народ, живший здесь еще до кловис.
[95]
Другие, подобно Рузвельт, считают, что один и тот же азиатский народ одновременно расселился по всей Северной и Южной Америке, породив отдельные культуры, затем развивавшиеся порознь.

В пещере и поселении, расположенном поблизости, на берегу реки, Рузвельт сделала еще одно потрясающее открытие: она нашла керамику, которой семь с половиной тысяч лет, что на две тысячи лет превышает возраст самых древних глиняных изделий, найденных в Андах и Центральной Америке. А значит, Амазония, возможно, была первым на Американском континенте регионом, где делалась керамика, а следовательно (как горячо уверял Фосетт), этот район, возможно, оказался тем самым истоком, откуда цивилизация растеклась по всей Южной Америке. Иными словами, развитая культура скорее распространялась вовне, чем была занесена извне.
Кроме того, с помощью аэрофотосъемки и спутниковых снимков ученые начали обнаруживать по всей Амазонии гигантские рукотворные земляные курганы, зачастую соединенные между собой насыпями, — особенно на боливийских заливных лугах, где Фосетт впервые нашел глиняные черепки, сообщив, что «везде, где есть alturas, то есть земляные возвышения над равниной… обнаруживаются старинные предметы». Кларк Эриксон, антрополог из Университета Пенсильвании, изучавший эти земляные сооружения в Боливии, объяснил мне, что такие курганы позволяли индейцам продолжать выращивать сельскохозяйственные растения во время сезонных наводнений и избегать вымывания питательных веществ из почвы. Чтобы создать эти курганы, заметил он, потребовалось необычайно много физического труда и сложных инженерных работ: нужно было перевозить тонны почвы, менять русла рек, прокапывать каналы, строить поселения и соединяющие их дороги. Во многих смыслах, заключил он, эти курганы «могут соперничать с египетскими пирамидами».

Но что еще поразительнее, так это свидетельства о том, что индейцы в свое время преобразовали ландшафт даже там, где он
действительно
представлял собой «поддельный рай» — то есть там, где почва была недостаточно плодородна, чтобы поддерживать существование большой группы людей. Ученые обнаружили разбросанные по джунглям длинные полоски terra preta do Indio, то есть «индейской черной земли»: эта почва была настолько обогащена органическими отходами человеческой жизнедеятельности и углем из костров, что становилась невероятно плодородной. Неясно, была ли эта «индейская черная земля» случайным побочным продуктом существования обитавших здесь людей или же, как считают некоторые ученые, специально создавалась путем тщательного и систематического «обугливания» почвы постоянно тлеющими кострами (практика, распространенная у кайяпо региона Шингу). Так или иначе, многие амазонские племена, видимо, применяли эту обогащенную почву для выращивания полезных растений там, где земледелие когда-то представлялось немыслимым. Ученые обнаружили столько чернозема, оставшегося после амазонских поселений, что сейчас они даже полагают: с помощью этой преобразованной человеком почвы дождевой лес мог прокормить миллионы людей. Специалисты впервые стали переосмысливать хроники Эльдорадо, которые Фосетт присовокуплял к своей теории о Z. По словам Рузвельт, то, что описывал Карвахаль, без сомнения, не было «никаким чудом». Да, ученым вроде бы не удалось найти никаких признаков тех фантастических золотых богатств, которые грезились конкистадорам. Однако антрополог Нелл Уайтхед признает: «С некоторыми оговорками
[96]
можно признать, что страна Эльдорадо действительно существовала».

Хекенбергер сообщил мне, что ученые только еще начинают постижение этого древнего мира. Теорию о том, кто первым заселил Америку, и все традиционные представления придется решительно пересмотреть. В 2006 году даже появились свидетельства, что в некоторых областях Амазонии индейцы строили сооружения из камня. Археологи из Амапского института научно-технологических исследований обнаружили в северной части Бразильской Амазонии башню астрономической обсерватории, сделанную из огромных кусков гранита, каждый весом несколько тонн, а несколько — почти десятифутовой высоты. Полагают, что этим развалинам от пятисот до двух тысяч лет; их окрестили «амазонским Стоунхенджем».
— Антропологи, — говорил Хекенбергер, — совершили ошибку, когда явились в Амазонию в двадцатом веке и, увидев лишь небольшие племена, сделали вывод: «Вот все, что здесь есть». Проблема в том, что к тому времени многие индейские сообщества были уже стерты с лица земли — из-за контакта с европейцами, который во многом обернулся настоящим геноцидом. Вот почему первые европейцы, оказавшиеся на Амазонке, описывали огромные поселения, а потом их никто так и не смог найти.
По пути обратно в деревню куйкуро Хекенбергер остановился на краю площади и попросил меня присмотреться к ней. Он сказал, что цивилизация, построившая эти громадные поселения, практически растворилась в небытии. Однако небольшое число ее потомков уцелело, и мы, без всякого сомнения, находимся среди них. Тысячу лет, сказал он, шингуанос хранили и поддерживали художественные и культурные традиции этой высокоразвитой, сложно устроенной цивилизации. Так, современная деревня куйкуро тоже была выстроена вдоль линии восток — запад, некогда соединявшей поселения, а дорожки в ней были проведены под правильными углами, хотя ее обитатели уже не понимали, зачем сохранять такой узор улиц. Хекенбергер добавил, что в свое время показал глиняный черепок с раскопок местному гончару. Обломок был настолько похож на современные изделия по рисунку на внешней стороне и по красноватой глине, из которой был изготовлен, что мастер настойчиво утверждал: это сделано недавно.
Когда мы подошли к дому вождя, Хекенбергер подобрал современный глиняный горшок и провел рукой по краю, где были бороздки.
— Это от природных ядовитых веществ, которые выпариваются, когда кипятят маниоку, — пояснил он. Такую же особенность он заметил у старинных горшков. — А значит, тысячу лет назад жители этой местности придерживались такого же рациона.
Он начал ходить по дому, показывая параллели между древней цивилизацией и тем, что от нее осталось сегодня: глиняные статуи, стены и крыши из пальмовых листьев, хлопковые гамаки.
— Если уж совсем начистоту, не думаю, чтобы где-нибудь в мире, где нет письменной истории, преемственность традиций чувствовалась так же явно, — провозгласил Хекенбергер.
Некоторые из музыкантов и танцовщиц продолжали кружить по площади, и Хекенбергер заметил, что повсюду в деревне куйкуро «можно увидеть прошлое в настоящем». Я стал представлять себе флейтистов и танцовщиц на одной из старых площадей. Я представлял себе, как они живут в двухэтажных домах, формой напоминающих курганы, — не разбросанных как попало, а протянутых нескончаемыми ровными рядами; в этих домах женщины ткут гамаки и пекут еду из маниоковой муки, а подростков, мальчиков и девочек, какое-то время держат в изоляции, обучая ритуалам предков. Я представлял себе танцовщиц и певцов, пересекающих рвы и проходящих через высокие защитные ограды, путешествующих из одной деревни в другую по широким бульварам, мостам, насыпям.
Музыканты приближались к нам, и Хекенбергер сказал что-то об их флейтах, но я больше не слышал его за этими звуками. На какое-то мгновение я увидел этот исчезнувший мир, словно он был прямо здесь, передо мной. Z.
 





Добавить комментарий
Комментарии (0)